Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 11

— Ну вот, как новенький, — резюмирую, когда Денис выходит от хирурга. Пацан тяжело вздыхает и невесело поджимает губы, что меня удивляет. Вроде же в кабинет входил повеселевший. — Чего опять нос повесил?

— Да у матери просто сегодня день рождения, а я…, - он цокает с досадой и отводит взгляд. Хочу спросить, какого хрена тогда ввязался в драку, но пацану сейчас и без меня не сахарно. Судя по загруженной мордашке, шестерёнки так и крутятся в попытках придумать, как все объяснить матери.

— Ладно, не грузись, она же знает, что ты не на танцы ходишь, — похлопав его по плечу, пытаюсь приободрить, но выходит, конечно, сомнительно. Лицо у мальчишки хоть и не в фарш, но без слез не взглянешь — в пору искать родственников азиатов. У дролечки стопроцентно будет припадок, о чем Денис стенает всю дорогу до машины.

— Она вообще всегда была против, чтобы я занимался боксом. Раньше даже на соревнования ко мне не приходила. Говорила, насилия ей хватило в молодости, но я думаю, просто на принцип шла, — без задней мысли выдает Денис, возязь с ремнем безопасности. У меня же внутри все сжимается в жесткую пружину, и я не своим голосом цежу:

— В смысле «насилия хватило»? Твой отец распускал руки?

Денис вскидывает ошарашенный взгляд и торопливо качает головой с глазами по пять копеек, видимо, не зная, как трактовать мою перемену настроения.

— Не, ты че?! Батя у меня, конечно, своеобразный чел, но женщину бить никогда бы не стал. Просто девяностые, все дела, отец бизнес строил, вот мама и насмотрелась с ним всякого. Мы же в России жили, а там сам знаешь…

Да уж знаю. Честно, до этого я как-то не задумывался о том, через какое дерьмо, помимо перипетий личной жизни, дроле пришлось пройти, пока ее муженек заколачивал свое состояние, а теперь мороз по шкуре.

Меня по малолетке зазывали Курганские к себе, в нашем зале много тренировалось ребят из их братвы. Мой тогдашний друг — Генка Малыш ростом два с лишним метра, — тоже к ним присоединился, ну и меня в итоге подбил. Я съездил пару раз посмотреть, как они долги возвращают и с бизнесменами «диалог ведут», меня взяли, как щас помню слова одного мордоворота: «к крови привыкать». Я тогда посмеялся, мол, че я там не видел, а потом блевал.

Оказывается, кровь на ринге и на вот таких сходках — абсолютно разные вещи. Привыкать действительно было к чему, но я понял, что не хочу. Мне только-только исполнилось семнадцать, умер дед, я был зол, потерян, но не настолько, чтобы насиловать баб, уродовать их на глазах обосравшихся мужей и стращать детьми. Одно дело на ринге махаться с такими же бойцами, а другое — вот такую дичь творить. Тут должна быть особая прошивка или полная безнадега.

Болеющая мать, бабушка-пенсионерка и семнадцатилетние возможности заработать, когда в стране разруха — это самый, что ни на есть безнадежный случай, но я все равно решил искать варианты почище.

Почище не нашел, но по крайней мере, меня не пристрелили где-то в подворотне, как Гену Малыша, не посадили вместе с половиной наших ребят, и по ночам не беспокоили лица изувеченных людей, прикопанных в ближайшей лесополосе.

Тем не менее, я более, чем могу в красках представить, как заколачивалась красивая жизнь в США и что в процессе этого заколачивания моей бедной дроле пришлось пережить, просто потому что женщины и дети в такой возне всегда становятся разменной монетой, и меня от этого накрывает бессильной злостью, но зато многие штрихи в портрете ее личности становятся понятнее.

Денис меж тем продолжает сокрушаться о предстоящем разговоре с матерью, и о том, что все вышло не так, как он планировал. Само собой, не могу не спросить, что он вообще планировал, вступая в бой со взрослым лбом, который объективно сильнее. О чем он думал в конце концов, учитывая, что полтора месяца не тренировался?

— Я тренировался с отцом. Он у меня мастер спорта, — возражает Денис, на что я едва не закатываю глаза.

— И что, настолько преисполнился? — вырывается у меня насмешливое.

Денис краснеет, я же мысленно отвешиваю себе леща.

Нельзя так. Если хочу сблизиться и расположить пацана к себе, надо держать сарказм и негатив по отношению к его отцу на привязи. Не то, чтобы мне было дело до бывшего дроли, просто задолбался отдуваться за его косяки.

— У меня был план, — насупившись, уходит меж тем Денис в оборону. Я хмыкаю и делаю осторожную попытку вернуть былую атмосферу искренности и доверия.

— Не дуйся, чемпион. Просто ты же понимаешь, что план провалился?

— Понимаю, но тогда казалось, что все получится.

— Поделишься?

Денис, нахмурившись еще сильнее, несколько минут молчит, но потом все же нехотя признается, видимо, устав держать в себе:

— Он всякую херню гнал про мою мать. Ну, эти слухи… — поморщившись, он снова краснеет и прикусывает губу, так сильно напоминая дролю в это мгновение, что мне хочется потрепать его по рыжим кудрям, чтоб расслабился. — Короче, мне это надоело. Я решил, если предложу ему выйти по разам при всех и выиграю, он заткнется. Ну, знаешь, чтоб по понятиям и, если что, отвечал за базар.

Я хмыкаю. Резонно, как, впрочем, и стратегия Дениса на выигрыш: сразу же атаковать правым джебом в корпус, и следом правым апперкотом в незащищённый подбородок.

Что-что, а моя техника ещё никогда не давала сбоев. И мне приятно, что Денис взял ее за основу, но тут важный нюанс — именно сила моего удара в тонну сто килограмм и моя скорость делают эту стратегию убийственной для противника. Пацан же, едва жмущий сотку в зале, даже без подножки, которую ему поставили в начале боя, все равно бы не вытянул его против восемнадцатилетней махины. Тем не менее, я не могу не отдать должное его смелости. Пусть он совсем еще бестолковый, дурной, однако, искренний в своем стремлении отстоять себя, мать, поэтому, когда я предлагаю ему приезжать ко мне пару раз в неделю тренироваться под моим началом, я думаю в этот момент не только о своем плане проникнуть в сокровенные части жизни моей дроли, но и о том, что мне этот пацан симпатичен, и я хотел бы приглядывать за ним, помогать по возможности и наставлять, чтобы больше не совершал таких опрометчивых поступков.

Денис после моего предложения загорается новогодней елкой и до конца поездки фонтанирует восторгом. Я тоже более, чем доволен: повод для разговора с моей неприступной крепостью найден — это ли не счастье?

Правда, мое счастье сдувает ветром, стоит только заметить лягушатника, мило воркующего с дролей. А уж после стычки с ней у машины забрало падает окончательно, и я забываю о том, что приехал мириться. Меня распирает от злости и раздражения, ее очередная трусость и вранье задевают самолюбие так сильно, что я едва держусь, чтобы не выкинуть что-нибудь эдакое назло.

А что? Я же маленький мальчик, которого надо прятать. Ну, раз так, не обессудь. С этой мыслью я вошел в дом.

Дролечка, чувствуя мой настрой, нет-нет да косится настороженным взглядом.

«Правильно, любимая, продолжай бояться — это же твой ебучий муд по жизни!» — ухмыляюсь едко и, нагло подмигнув, пошло толкаюсь языком в щеку, а после со смаком отправляю в рот ложку черной икры, перекатывая ее на языке с таким кайфом, что белобрысая тетя напротив ханжески краснеет. Но я плевать хотел, главное — дроля смотрит, сглатывает тяжело и судорожно выдыхает, приоткрыв свой маленький, строгий ротик. И мне до алчности нравится наш зрительный контакт, смотреть в ее глаза — смотреть во мрак отчаяния и получать от этого какое-то садистическое удовольствие, которое вопреки всему деструктиву, кипящему в груди, дико возбуждает. Не зря дедуля Фрейд говорил: ничто не горит так жарко, как тайная любовь.

Как бы меня не бесил этот расклад, от него закипает кровь. Сейчас бы зажать дролечку в темном уголке и отыметь по-быстрому, задрав ей платье, пока чванливые родственники поднимают тосты, пестуя ее, как ответственную, правильную, порядочную, чуть ли не святую.

Я облизываю хрупкую фигурку жадным, похотливым взглядом и не могу скрыть насмешку, дроля меняется в лице и опускает взгляд, мне же становится почти весело.