Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 17

Он тут же зализывает укусы, ласково их посасывает, пуская огонь по моим венам. Отвечаю ему тем же: кусаю, облизываю, лихорадочно покрываю поцелуями его шею, оставляя — таки метки, о которых зарекалась. Но Богдан так мычит от кайфа, поощряя и притягивая меня к себе еще крепче, что я просто перестаю соображать. Чувствую его эрекцию и пропадаю.

Хочу его в себе. Себе. Навсегда. И пусть знаю, что это невозможно, не могу ничего с собой поделать. Оттого мои поцелуи становятся еще неистовей, одержимей, а мысли отчаянней.

Надышаться бы, успеть…

Втягиваем судорожно воздух, торопимся, стукаясь зубами, трогаем, ласкаем, комкая одежду, напрочь забывая, кто мы и где. Голова идет кругом, в груди кипит, пенится от вожделения, любви и какой-то сумасшедшей радости с привкусом легкой горечи.

Мой, мой, мой — губами по солоноватой шее, всасывая до кровоподтеков, сгорая от собственнического, по-животному примитивного желания заклеймить, чтобы никто и никогда в этом проклятом, прогнившем мире не приближался, но на то он и прогнивший… Поэтому все, что мне остается — спрятать моего мальчика в своем изломанном сердце и похоронить там, как самое сокровенное, волнующее, только мое, для меня.

16. Лариса

Не знаю, как оказываемся у моей машины. Богдан, не отрываясь от моих губ, открывает заднюю дверь и рывком вталкивает меня на сидение, отчего заваливаюсь, подол платья собирается на поясе, но я настолько поплыла, что меня даже парковка не смущает.

У нас всегда так быстро заканчивалось время, все всегда рушилось и то, что мы успевали взять, оставалось единственным, что у нас было, поэтому к черту! Я хочу здесь и сейчас. В конце концов, через пятнадцать минут стемнеет, и то, что нас приспичило в машине, будет уже не видно, а пока небо полыхает огненным заревом, люди останутся на пляже.

У меня же свое собственное шоу.

Богдан, резко вжикнув молнией олимпийки, снимает ее и, бросив на горизонтальную полку багажника, отправляет туда же следом майку — борцовку. Когда он залезает ко мне, я не могу оторвать взгляд от того, как мощные, рельефные мышцы перекатываются под золотистой от загара кожей, будто светящейся в лучах уходящего солнца. Это так красиво и до странного завораживающе. Я столько раз видела его голым, но именно сейчас он почему-то казался волнующе нагим.

— Мы можем поехать куда-нибудь, — предлагает он. Но я мотаю головой. Шестнадцатилетке, которая умотала от матери, хочется оставаться такой же оторвой до самого конца и ни в чем себе не отказывать. Притянув моего мальчика за шею, впиваюсь жарким, откровенным поцелуем, вталкивая язык ему в рот, но он не позволяет там обосноваться, толкает свой навстречу, игриво ласкает, сплетается и отступает. Слегка надавив на подбородок, он заставляет шире приоткрыть рот, после чего чуть отстраняется, чтобы губы не соприкасались, только языки — игриво, пошло, мокро, отчего между ног начинает сладко тянуть, а под кожей зудеть от дикого желания.

Приглашающе раздвигаю ноги, точнее отвожу одну, ударяясь коленом о переднее сидение, но эта боль — ничто в сравнение с тем, как меня кроет, стоит ощутить твердый член, прижимающийся туда, где все для него готово и ждет.

Так нетерпеливо, неистово, по-животному, мать его, ждет. Богдан, придавливая меня к сидению, сдержанно, но очень чувственно стонет, посылая мурашки по моей коже, и жар под ней.

— Блядь, — вдруг сокрушенно выдыхает он мне в шею, — резинки у меня в машине.

Он дергается, чтобы встать, но я тут же перехватываю его за плечи, слегка впиваясь ногтями, и притягиваю обратно к себе.

— Пусть, — шепчу прямо в губы, сталкиваясь с непонимающим взглядом. Знаю, последовательность вышла покурить, но раз уж уже, видимо, залетела, какой смысл утруждаться?

— Ты серьезно?

— Да, хочу тебя чувствовать всего, — отзываюсь едва слышно, но выходит как-то так томно, чувственно, что сама себе дивлюсь. Что вообще делаю? Беременность — это одно, а что насчет разгула на той вечеринке?

— У меня никого не было после тебя, — словно читая мои мысли, заверяет Богдан и я, как ни странно, верю.

— Так уж и никого? — тем не менее, не могу не подразнить.

— Представь себе. Ты из меня импотента сделала.

— Что-то непохоже, — забираюсь рукой под резинку его штанов с трусами и, сжав каменный, горячий член, начинаю медленно водить вверх-вниз, игриво глядя в темнеющие глаза.

— Хочешь, чтобы я кончил?

— Да. В меня, — бросаю еще одну бомбу и со смешком отмечаю, как дергается в моей руке его эрекция. Правда, в следующую секунду становится совсем не смешно. Положив ладонь мне на горло, Богдан слегка надавливает, заставляя меня жадно приоткрыть рот и обсосав по очереди мои губы, шепчет:

— Иногда мне пиздец, как хочется свернуть тебе шею.

Он поглаживает ее, а я, словно окончательно поехавшая, возбуждаюсь от этого лишь сильнее.

— Сверни, — тоже шепотом, продолжая тонуть в его глазах и выгибаясь дугой ему навстречу, не забывая при этом ласкать его. Он толкается мне в руку и так откровенно с наслаждением стонет, что меня пробирает до дикой пульсирующей потребности в нем.

Словно услышав зов моего изнывающего тела, Богдан, дернув лиф платья, оголяет грудь и, втянув сквозь зубы воздух, припадает к ней ртом, облизывая напряженные соски. Он сосет их жадно, голодно, заставляя уже меня постанывать и извиваться на кожаном сидении, то и дело ударяясь коленями и локтями.

— Пожалуйста, — недвусмысленно закидываю ногу ему на поясницу и, пытаюсь стянуть одной рукой с него штаны с трусами, ибо вторую вытащить и не сломать об дверь — просто нереально.

— Сейчас, детка, — помогает мне Богдан и следом сдвигает мои трусики в бок, да так и застывает, коснувшись абсолютно сухой промежности.

Честно, я и сама в шоке, мне казалось, теку, как последняя шлюха от него. Да что там? У меня по-прежнему там все пульсирует и печет. Уже хочу сказать, что так бывает, надо просто добавить немного смазки, но Богдан и сам не пасует.

— Оближи, — сует он мне указательный и средний пальцы в рот. И я послушно провожу языком по костяшкам, развратно всасываю, глядя в его масляные от возбуждения глаза. Несколько долгих секунд он завороженно следит, как я сосу, а после вынимает пальцы и, не обращая внимания на осевшую на моем подбородке ниточку слюны, впивается в мои губы исступленным поцелуем, направляя руку вниз.

Он проводит влажными пальцами между ног, но этого слишком мало, поэтому добавляет еще своей слюны, щедро так, сочно, отчего она стекает на сидение. Но мне не противно, я улетаю, пока он умело ласкает меня, поглаживая клитор, заставляя изнывать, хныкать и просить.

— Потерпи, дроля, ты еще не готова, — повторяет он снова и снова, доводя меня до состояния помешательства.

— Готова. Я хочу тебя, очень хочу, — давлю на все рычаги и да, мой мальчик моментально плывет. Целует глубоко и входит сразу на всю длину, вышибая из меня дух. Это так остро и неожиданно больно, что я охаю, впиваясь ногтями в мускулистые плечи, жадно хватая воздух ртом. Богдан, стонет от кайфа и на мгновение замирает, я же прислушиваюсь к себе. Сбоку тянет, но последовавшие толчки уже идут легче, и я не успеваю испугаться, хотя мысль, что мы можем навредить ребенку все еще маячит на периферии, пока во мне вновь не начинает разгораться удовольствие и желание быть с моим мальчиком единым целым.

— Так хорошо? — шепчет он, двигаясь во мне и параллельно лаская клитор. — Тебе хорошо? Удобно?

Совершенно нет: спину натирает, шею ломит, ноги сводит, от духоты дышать абсолютно невозможно, окна запотевают, а кожа становится липкой, тем не менее, мне невыносимо хорошо, огненно, жарко и сладко. Настолько, что я могу лишь кусать ребро ладони, чтобы не кричать, раскинув ноги, как можно шире, вся распахнутая, воспаленная и, наконец, текущая, да так, что все хлюпает под аккомпанемент пошлых, ускоряющихся шлепков. Выгибаюсь навстречу мощным ударам бедер, целую в ответ, переполненная своей любовью, нежностью и накатывающей медовой волной внутри, что расходится и поднимается все выше и выше, заполняя целиком, пока Богдан шепчет мне что-то простое, но волшебное, кончая в меня.