Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 27

Привалившись к балясине, пытаюсь отдышаться, но только смеюсь громче и, кажется, плачу, когда пробегаюсь глазами по карточке.

«У огоньков все еще не сезон, а эти выглядят интересно. Плюс — мне сказали, что на языке цветов означают «новое начало». Хз, я в этой херне не секу. На моем все цветы этого мира для тебя будут звучать: «Люблю, хочу, ты — единственная!». С Днем Рождения, дроля! Прости, что с опозданием. Надеюсь, все в порядке? Позвони, как сможешь. Твой… сегодня готов побыть даже щенком)»

Оказывается, может быть непередаваемо хорошо и невыносимо плохо. Что из этого сильнее, я сама не понимаю. Улыбаюсь, дрожу каждой клеткой своего ослабшего тела, плачу сквозь смех, не зная, как остановить эту истерику и диву даюсь.

Это же надо себя так накрутить, измочалить, довести!

От мысли, что вместе со мной все это проживает ребенок внутри, становится совсем хреново. Я даже в молодости не была такой невротичкой, хотя ни денег, ни образования, ни поддержки не имела. Что там родится под таким эмоциональным прессингом? А главное — когда мысль, что ребенок вообще родится, стала восприниматься мной, как само собой разумеющееся?

Сил на поиски каких бы то ни было ответов у меня нет. Встать бы.

Кое-как поднявшись к себе, валюсь на кровать вместе с букетом. Пахнет от него настолько одуряюще сладко, что впору бежать обниматься с унитазом, но все на что хватает, отодвинуть цветы подальше от себя. Благо, Денис вскоре приходит отпроситься на ночевку к друзьям и убирает от меня источник моей радости и тошноты.

Созвонившись с родителями друга, у которого планировались посиделки, убеждаюсь, что все будет под их контролем и даю сыну добро.

Наедине с собой дышится легче, особенно, когда приходит осознание, что больше не нужно держать на лице маску, а язык — за зубами.

Проскакивает мысль, что правильнее было бы все-таки позвонить невестке, узнать о состоянии матери, да и просто как-то объясниться, но я тут же гоню от себя это чертово «правильно».

Не хочу! Не для того я выдержала эти бои без правил, чтобы все вернулось на круги своя. В себя бы прийти и сделать, наконец, гребанный тест, но это же надо будет принимать какое-то решение.

Как представлю…

Вот, как его принять? Мы ведь даже не встречались толком и вообще…

Боже, ну почему все вечно через какую-то жопу?!

Перевернувшись на спину, прикрываю глаза и страдальчески мычу. Кладу ладонь на живот и мне даже кажется, что он слегка увеличился. Бред, конечно, но, если вдуматься, срок уже где-то месяца два.

«Надо, поторопиться с решением», — сказала я себе и благополучно уснула.

Проснулась же, точнее — подскочила от яростного стука в дверь и раздраженно-трезвонящего звонка, который явно жмут со всей силы.

Сонная, вернее сказать — совершенно не проснувшаяся несусь на первый этаж, не думая, кто, зачем, почему и открыв, проваливаюсь в горящий, бушующий яростью и беспокойством взгляд Богдана.

25. Лариса

— Какого черта ты не отвечаешь на звонки?

— Что ты здесь делаешь? — обрушиваемся друг на друга одновременно.

Несколько долгих секунд на «подумать, оценить ситуацию, выдохнуть», и мы вновь синхронно улыбаемся.

— Где твой телефон? Я звонил весь вечер.

— Не знаю, я уснула, ничего не слышала. А ты… как ты вообще…

— Позвонил Денису и узнал, что он ночует у друга, а остальные разъехались, — поняв мое заторможенное бормотание, предупреждает он вопрос. — Ты как?

— Нормально, — и это почти правда. Сон пошел мне на пользу.

— Пустишь?

Кивнув, приоткрываю дверь шире и в следующее мгновение оказываюсь к ней прижата его крепким, пышущим дикой энергией и силой молодого мужика, телом. Меня размазывает его терпким запахом и ведет от прикосновения наглых, горячих рук, сразу же бесцеремонно лезущих под подол шелковой сорочки.

— Я соскучился, — Богдан грубовато сжимает мои ягодицы, заставляя встать на носочки, и пришпиливает к себе так крепко, что я едва могу дышать.

Чувствую себя невесомой, крошечной, поглощенной им, его неконтролируемым вожделением и напором.

По телу пробегает сладкая дрожь, а между ног становиться горячо от предвкушения, но блин, я только проснулась…

— Милый, подожди, я…

В последний момент уворачиваюсь от жадного поцелуя, Богдан мажет губами по щеке и, не останавливаясь, следом проводит языком по усыпанной его метками шее, снова прикусывая ее и втягивая с шумом мой запах.

— Что опять? — обжигает мятным дыханием, вызывая табун мурашек и в то же время прилив стыдливой неловкости.

— Я еще не умывалась, — лепечу смущенно, — и вообще выгляжу, как…

— Детка, мне похуй, как ты выглядишь, я целый день тебя не видел и два месяца не трахал. Мне мало одной ночи, — шепчет он и продолжает выцеловывать мою шею. Жадно, голодно, мокро.

У меня плывет перед глазами и ноги сами собой разъезжаются, когда он ныряет ладонью между ними, поглаживая меня через трусики, которые уже в следующее мгновение сдвигает и начинает ласкать. И боже, наслаждением, словно током пронзает. Чувствительные в последнее время соски твердеют и начинают зудеть от соприкосновения с шелком и твердыми, как камень грудными мышцами Красавина. Я теку сразу, моментально. Причем так, словно с компенсацией за ночь, когда он брал меня практически на сухую, отчего теперь неприятно щиплет, но я все равно хочу его. И мне неловко за это и за то, что вытворяла ночью.

Город просыпается — просыпаются и комплексы.

— Подожди, — пытаюсь все же настоять на своем и увернуться от его алчных поцелуев. Это требует огромной силы воли, ибо с ним я напрочь теряю голову и превращаюсь в какую осатаневшую нимфоманку. Никогда в жизни не хотела так мужчину, но если вчера меня это устраивало, то сегодня невыносимо стыдно за свою раскованность на грани распущенности.

— Блядь, дроля… — стонет Богдан мне в щеку, совершенно невменяемо потираясь об нее носом, а об мой живот эрекцией. — Я сдохну, понимаешь?

Понимаю. И мне это безумно льстит, но черт возьми, я сама еще чуть-чуть и сдохну!

Растрепанная, заспанная, голодная, обессиленная и с вероятностью в сто процентов беременная от него, я еле стою на ногах и, если еще их раздвину…

— Детка, ну не стесняйся. Ты же хочешь, течешь вся, — приговаривает он, размазывая смазку и проникая в меня двумя пальцами. И да, там все, вопреки моему общему состоянию, течет, пульсирует и ждет, когда он заполнит собой. И я не выдерживаю этого натиска, особенно, когда он склоняется к моей груди и всасывает через шелк сосок.

— Ну, давай, детка, позволь своему щеночку вылизать тебя, — нежно, но настойчиво просит Богдан, и я не знаю, как отказать.

Позволяю. И не только потому что хочу, но и вкупе с извечным страхом оказаться недостаточной, слишком проблемной, несексуальной, больной, возрастной.

И пусть мне хорошо, когда он вылизывает меня, поставив в коленно-локтевую на диване в гостиной, а после трахает в той же позе, кончить не получается.

— Почему ты не сказала, что тебе плохо? — допытывается Богдан после того, как помог мне принять душ.

Включив светильник и обнаружив меня бледную, дрожащую вовсе не от оргазма, у него просто глаза на лоб полезли. Оно и понятно, выглядела я наверняка, как жертва нападения.

— Ну, ты же чуть не «сдох», — пытаюсь шутит и не слишком стучать зубами от озноба, кутаясь в одеяло и ловя разноцветные мушки на потолке.

— Лар, ты нормальная вообще? — не оценив юмора, смотрит на меня Богдан так, будто никак не поймет, почему мое имя до сих пор не использовано, как подтверждение факта прорыва в медицине. Невероятный же случай: умудриться прожить сорок лет с полным отсутствием мозга. — Ты видела себя? — продолжает мой боксерик негодовать, а я доводить его до белого каления.

— Ну, я ведь говорила, что выгляжу…

— Да, блядь, я не про это тебе! Ты специально выводишь меня? — повышает он голос, отбрасывая полотенце на софу. — Что у тебя вообще в голове? В чем проблема сказать, что тебе хреново, и секс сейчас не в кассу?