Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 31

— Она тебе не баба — это раз, — чеканю угрожающе холодным тоном. — А съемку я провел — это два. То, что фотограф обдолбался в зюзю, и ему в башку полезли какие-то галюны в виде творческих идей для банальной, сука, съемки спортивных штанов — не мои проблемы! Я не собираюсь из-за какого-то ужаленного долбаната жариться в софитах до второго пришествия.

— А что ты собираешься? — багровеет дядя Сэми от бешенства. — Что за выкрутасы? Как будто первый раз! Ты прекрасно знаешь, как работает этот бизнес! Тебе платят хренову тучу денег не только за то, что ты такой красивый и знаменитый, а в том числе, чтобы ты поддерживал принятый в шоу-бизнесе порядок! Тут все долбят, все галюнят, и что теперь? Ты хочешь потерять контракты? Хочешь, чтобы пошел слух, что ты срываешь съемки и с тобой невозможно работать? На что ты тогда собираешься катать и одаривать островами свою миллиардершу?

— Я — спортсмен, а не глянцевый мальчик! Моя первостепенная задача — побеждать, а не светить ебалом при каждом случае! — цежу сквозь зубы, хоть и понимаю, что дядя Сэми прав.

Да, я психанул. Но фотограф с таким азартом катался по белым дорогам каждые полчаса, что приходилось постоянно прерываться на час, а то и два. То у придурка приход, то отход, то еще какая-нибудь херня. Меня это достало. Я, конечно, всяких торчков видел, но этот — конченный. Удивительно, как его еще не поперли из индустрии. Запойные в обойме долго не держатся. Но бесит, что при всем при этом съемку сорвал я.

— Как мы заговорили, однако, — издевательски хмыкает дядя Сэми, подходя к окну. — Помнится, еще недавно ты пел по-другому. Хотел зарабатывать, хотел быть на слуху, чуть ли не именем нарицательным, как Тайсон, а не очередным чемпионом, которого вспоминать будут только в узких, боксерских кругах. Куда это все делось? Разве сейчас тебе не надо стараться еще больше, чтобы соответствовать своей ба... женщине? В конце концов, твое состояние против ее — пшик.

Дядя Сэми оборачивается и издевательски приподнимает бровь, мол, попробуй возрази. А мне нечего, более того, я бы ему поаплодировал. Ведь он же сука в открытую давит на мои слабые точки и не стремается. И то, что я все это считываю, ничуть не помогает не вестись.

Ведусь, еще как, особенно, когда он продолжает дожимать.

— Нет, если тебя устраивает быть пшиком, вопросов нет, плыви по течению, получи за титул чемпиона миллионов двадцать, а то и меньше. У тех, у кого ноль медийности и ценник соответствующий…

— Что ты от меня хочешь? — перебиваю его, устав слушать этот поток манипуляций.

— Как минимум, чтобы ты посещал мероприятия, которые я рекомендую. Сегодня, например, было бы неплохо съездить на день рождение Линдси Кёртис. Там будут все, твои друзья в том числе. И кстати, Линдси рассталась со своим рокером-абьюзером, и ей сейчас хочется утереть ему нос. Ее менеджер намекнул, что ты ей симпатичен…

— Ты угораешь? Или у тебя внезапная деменция? — в который раз поражаюсь непробиваемости этого чела. — Я в отношениях.

— Да, в отношениях, которые скрываются почище секретных документов Пентагона.

— И что?

Нет, я, конечно, понимаю, куда он клонит, но камон! Даже ему должно быть предельно ясно, что Лариса такое не потерпит.

— И то! — продолжает он свою шарманку, не видя проблемы, точнее не придавая ей значение. — Это отличная возможность. В конце концов, какая твоей Ларе разница, с кем ты будешь на людях? В сорок лет она должна понимать, что большинство отношений в Голливуде — не более, чем инфоповод. Да сотни пар состоят в таких, встречаясь при этом совершенно с другими людьми и ничего!

— Это исключено, — отрезаю, не видя смысла что-либо объяснять. Бесполезно. У дяди Сэми вес имеют только те аргументы, которые можно выгодно продать.

— А что такого? Объяснишь ей, как это работает и…

— Я же сказал — нет! — повышаю голос, выходя — таки из себя. — Я не буду ставить ее в такое положение!

— Прекрасно, — чуть ли не рычит дядя Сэми, рухнув обратно в кресло с видом, будто я только что спустил коту под хвост все пять лет его труда. — Вот опять ты подстраиваешься, думаешь о ее душевном спокойствии, тогда, как она о тебе не слишком-то печется. До меня тут дошли кое-какие новости…

— Какие еще новости? — едва не вырывается у меня страдальческий стон. Новостей мне только не хватало.

— Она ведь снова копает под тебя, — огорошивает дядя Сэми, не скрывая довольной ухмылки выкладывая свой, видимо, специально приберегаемый козырь. — На сей раз, конечно, не так топорно, как тогда, более того, за дело взялся детектив.

— С чего ты взял, что это она? — стараюсь говорить как можно невозмутимее, а у самого внутренности скручиваются в какой-то заковыристый узел. Я не то, чтобы верю, но…

— А кто?

— Да хоть бы и Монтойя, — озаряет вдруг, стоит вспомнить действующего чемпиона, с которым мне предстоит бой. — Он всегда копает на соперников дичь, чтобы потом использовать в трэш-токе.

— Не думаю, что он стал бы так заморачиваться и нанимать русского детектива, чтобы просто слегка тебя подразнить перед боем.

— Он любит устраивать шоу.

— Да, но…

— Слушай, заканчивай этот гнилой базар. Это не она!

— Ну, если тебе так проще… — снисходительно тянет дядя Сэми. — Но я бы призадумался…

Я ухмыляюсь, как будто у меня теперь есть возможность отмахнуться, а он прекрасно это зная, ехидно колет напоследок:

— Так ты поедешь на вечеринку или тебе нужно спросить разрешение у своей любимой?

— Именно, — парирую в том же тоне.

А что мне остается, в конце концов? Дать ему в бубен? Хочется, конечно, но с другой стороны — его понять тоже можно: человек выполняет свою работу. Ублюдскую по большей части, но кто-то и ее должен делать.

29. Богдан

— Я не буду тебя трахать, даже не думай, — предупреждаю в который раз.

— И не надо. Не хочу разочароваться, — подмигнув, насмешливо парирует Агриппина и, сделав затяжку, выдыхает. — Пока ты недосягаем — ты идеален.

— Думаешь, я поведусь на эту херню и брошусь доказывать обратное?

— Ну что ты, радость? Если бы ты был настолько примитивен, я бы действительно разочаровалась.

— То есть тебя очаровывает, что я ебу всех, кроме тебя? — усмехнувшись, бросаю с особым удовольствием, зная, что ей будет больно, хоть она и скроет это за философским:

— Страдания — лучший источник вдохновения. Да и вообще эмоции — жизнь, поэтому ни в чем себе не отказывай.

— Ты опять под чем-то?

— Под чарами моего жестокого волченыша, очевидно, — дразнит с совершенно невменяемой улыбкой, заставляя втянуть с шумом воздух, чтобы не послать.

— Конченая, — цежу с отвращением, глядя, как она трёт свой наверняка изгвазданный нос. — Знаешь, как меня от тебя воротит?

— Знаю, радость. У тебя лицо с субтитрами. Но ты такой сексуальный, когда бесишься. Откинь чуть голову назад и посмотри свысока, будто я грязь под твоими ногами и жутко тебя утомила…

— Ты и так меня утомила.

— Потерпи, ещё пара кадров, — сделав последнюю затяжку, бросает сигарету в бокал с мартини, а после делает серию снимков с разных ракурсов и улетает в свою, понятную только ей вселенную, тихонько бормоча. — Невероятный… Мой мальчик. Да, вот так. Агрессивнее, жёстче. Отли-ично… Хорош. Заматереешь, будешь одним взглядом с баб трусы снимать. Языком толкнись в щёку, будто...

— Короче, я сваливаю. Позвонишь, как перекумаришь! — психнув, вырываюсь из жара софитов и на ходу натягиваю олимпийку.

В жопу эту обдолбанную херь! Лучше снова на стройку пойти ебашить.

— Ну, прости, радость, просто у тебя такой рот — грех не…

— Подрочи на него, когда уйду, а смотреть на эту угашенную течку я не собираюсь! Все, давай.

— Ну, не уходи! Не оставляй меня, радость, я не буду больше. Ну, пожалуйста! Мне так хреново…