Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 51

Я застываю опустошенный, вывернутый перед ней мясом наружу и сверлю ее плывущим от напряжения взглядом, но она лишь сглатывает тяжело и спокойно посыпает это мясо солью.

— Касается или не касается, я не могу не думать об этом. Слишком мутная история…

— Серьезно? Полгода спишь с мужиком и не можешь понять, что он за чел?

— Я двадцать лет спала с мужиком, который кем только не был и…

— То есть я опять должен отдуваться за его косяки?

— Не отдувайся, дверь там, — пробивает дроля уже не то, что мое абстрактное «солнышко», а дно идиотизма.

— Господи, дай мне сил! — рвется из меня обессиленный смешок на грани какой-то истерии. Я, походу, точно приму сан или попрошусь в палату с мягкими стенами, ибо выдержать эту женщину — просто нереально. — Окей, — неимоверным усилием воли беру себя в руки, чтобы окончательно расставить все точки над «ё», — ты шокирована, не доверяешь мне, не принимаешь мое прошлое, оно тебя пугает — это ясно-понятно и, наверное, нормально. Но ты же понимаешь, что это несерьезный разговор, учитывая обстоятельства? Ты что, собираешься до последнего скрывать от меня моего ребенка? Или что вообще у тебя на уме?

— к-Какого ребенка? — чуть ли не заикаясь, выдавливает дроля, заставляя меня поморщиться.

— Ой, вот давай без этого. Я видел заключение врача и… — сглатываю тяжело, собираясь с силами для очередного акта душевного стриптиза. — Я рад. Очень рад и, конечно же, хочу принимать в жизни своего ребенка активное участие, но было бы лучше, если бы не только по выходным дням, а чтобы мы были семьей, и... Слушай, я готов на все, чтобы доказать... чтобы ты убедилась, что… — замолкаю, теряя мысль своей откровенной тирады, глядя, как дроля на глазах сереет. От животного ужаса, застывшего в ее остекленевших, выдающих ее с головой глазах, у меня внутри все застывает, и тело пробивает дрожью.

— Что с ребенком? — выдыхаю не своим голосом, не веря в опускающуюся могильной плитой догадку.

Глаза в глаза, и меня начинает уже натурально трясти.

— Нет, никакого ребенка, — одними дрожащими губами, подтверждает догадку эта сука, отправляя меня в нокаут, от которого накрывает красной пеленой.

Не соображая от полного ахуя ничего, преодолеваю расстояние между нами и, обхватив рукой мокрое от трусливых слез лицо, с силой сдавливаю и без того ввалившиеся щеки, заставляя беспомощно открыть маленький рот и задрожать от страха.

— Что ты сделала? — цежу, захлебываясь бешенством и отчаянием. — Что ты, блядь, сделала?!

Я срываюсь на крик, читая по заплаканным глазам однозначный ответ, встряхиваю ее, как куклу, готовый убить. Просто, блядь, убить, как она все во мне, посвященное ей.

46. Лариса

Разруха — вот, что сейчас вокруг, внутри, повсюду. Я сижу в объятиях причитающей от ужаса Мари посреди вороха листов и того, что осталось от моего стола и компьютера, и все еще не понимаю, как тщательно-спланированный мной разговор дошел до такой дикости?

Наверное, это аффект, но осознать случившееся, как ни стараюсь, не получается, чувство, будто кто-то вырвал из головы цельную картину, безжалостно изрезав ее на лоскуты.

Пазл складывается лишь в ощущение непроходящей паники и холода. Могильного.

Меня трясет и знобит, сердце бешено колотится о рёбра, грозясь превратиться в сплошной кровоподтек. Впрочем, на нем все равно живого места не осталось, так что не страшно. Ничего уже не страшно, да и какой смысл бояться?! Все, что могло, уже случилось. Вопрос только в том, как теперь с этим жить? И жить ли?

Все силы выкачаны, в остатке лишь изношенная, изорванная оболочка, сочащаяся болью, как ржавое ведро под дождем.

Перевожу воспаленный от слез и бессонных ночей взгляд на французское окно.

Небо черное, как нефть. Пустое, ни облачка, ни звезд, будто надело траур по последнему дню наших с Богданом отношений, а может по кому-то еще. По нашему нерожденному малышу, например, а может и по мне вместе с ним.

Всхлипнув, утираю текущие без остановки слезы. Хочется закричать, срывая связки и доломать тут все к чертям, но сил нет. Все ушли на то, чтобы отыграть роль заскучавшей суки, с которой по итогу я не справилась, превратив суку в конченную мразь, точнее — «жалкое подобие женщины».

Накатившее воспоминание о звериной ярости в штормовых радужках вызывает неконтролируемый тремор в руках.

То, что Богдан знает о беременности обескуражило и перечеркнуло все мои планы расстаться, если не красиво, то хотя бы так, чтобы минимально задеть за живое. Я тупо, бестолково растерялась и не смогла ничего ни соврать, ни сыграть, чтобы выкрутиться и выправить русло разговора. Паника ударила каждую клетку разрядом ужаса в двести двадцать вольт. В итоге — живое на моих глазах умерло в жесточайших корчах, обагренное ненавистью, бешенством и болью.

— Что ты, блядь, сделала? — стоит в ушах отчаянный, сорванный ор, проломивший мою хлипкую маску и следом меня — в крошево.

С этой сцены, оставшейся в памяти обугленным ожогом, прошел уже добрый час, а у меня все еще ощущение, будто Богдан до сих пор стоит надо мной. Сдавливает до пульсирующей боли мои щеки, стесывая слизистую о зубы в кровь. Загнанное, горячее, как мои раскаленные до предела нервы, дыхание обжигает лицо, и я не могу издать ни звука, парализованная этим отчаянием, неверием и бессилием, закованным в варварские доспехи агрессии.

Зажмурившись, чувствую, как Богдан изо всех сил сдерживается, чтобы не ударить. Меня пробирает от животного ужаса и осознания, до чего довела своего мальчика, что он готов переступить через собственные принципы.

— Тварь! Хоть что-то ты чувствуешь? Хоть что-то, блядь, у тебя екает? Смотри на меня! — орет он, встряхивая и сжимая еще сильнее мое лицо. Я всхлипываю от дикой боли, но не той, что пульсирует под грубой хваткой, а той, что обрушивается на меня водопадом, стоит взглянуть в потемневшие от агонии горечавковые глаза.

— Я… — выдыхаю, еле ворочая языком, сама не зная, что хочу сказать, но Богдан тут же обрывает.

— Заткнись! Иначе, клянусь… — он сжимает пальцы в кулак, прожигая меня диким взглядом раненого зверя и, задрожав от подступивших слез, отталкивает мое лицо, как нечто мерзкое, чтобы в следующее мгновение со всей дури ударить в экран компьютера, заставляя меня подпрыгнуть в кресле и, захлебываясь истерикой, смотреть, как он сносит все со стола, пинает, крушит и бьет, бьет, бьет, наглядно демонстрируя, что сделал бы со мной.

Дальнейшее помнится смутно, его напалмом выжгло агонией Богдана и смыло потоком моих слез, кроме слов, брошенных напоследок.

— Знаешь, благодаря тебе, я, кажется, понял своего папашу, — усмехнулся Богдан, не скрывая ядовитой горечи. — Он всегда говорил, что некоторым женщинам надо вливать. Думаю, таким, как ты, хотя ты даже не женщина, ты — ее жалкое подобие.

Я тяжело сглатываю, ибо, в сущности, так скоро и будет.

— Но не волнуйся, я не стану, — продолжает Богдан добивать нас обоих. — Не хочу марать руки, да и ты не стоишь тех проблем, что у меня будут, если я ударю. Ты вообще ни хрена не стоишь, кроме, разве что того говна, в котором тебя искупал бывший и вся твоя семейка.

Он хмыкает и, мазнув помертвевшим взглядом в последний раз, уходит, оставляя меня раздавленной букашкой в тягучей смоле тишины и невыносимой боли.

Тяжело сглотнув, пытаюсь выбраться из паутины душащих сознание слов, но они все крутятся на повторе и крутятся.

Мари старается изо всех сил меня утешить, параллельно причитая о том, что зря я отказалась вызвать полицию, но какая полиция, тут бы вздохнуть.

Неизвестно, сколько бы длилась моя истерика, если бы сквозь какофонию разрозненных ощущений, я не почувствовала, как уже давно пульсирующая боль в пояснице приобретает схваткообразный характер, перетекая на низ живота.

Застываю в леденящем ужасе от понимания, что это значит и, плача навзрыд, прошу вызвать мне скорую, мысленно прощаясь со своей сильной, как ее отец, крошкой, которая вынесла со мной столь многое и простила абсолютно все: и мою нерешительность, и страх, и сомнения, и даже мою болезнь, но не то, как я поступила с лучшим в моей жизни мужчиной, который, само собой, стал бы замечательнейшим отцом.