Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 64

Это хренова, настолько сильно нуждаться в человеке. Постоянно. Везде. Она, она, она… Тогда, как ей тебя не надо. Во всяком случае не так, чтобы сходить с ума, будто психопату без азалептина.

Я пытался объяснить себе эту напасть, мол, не умею проигрывать, боюсь, будто сразу вернусь в то время, когда чувствовал себя убогим лузером, которого шпынял отец и могли отхерачить в любой подворотне. И надо признать, теория вполне себе годная, вот только почему тогда не боюсь проигрывать самому себе? Почему так легко сдаюсь, не держу данное себе слово? В конце концов, что толку? Между нами может быть хоть страсть, хоть тоска, хоть гребанная любовь, но в центре всего этого система ценностей, которую нельзя примирить, и с этим ничего уже не поделаешь, только сцепив зубы до крошева, перетерпеть. Время ведь лечит, даже, если оно, словно застыло на одном месте под названием «ад».

Наверное, я бы до рассвета сидел на крыльце и таращился в никуда, думая, вспоминая, травя себя никотином, но бабушка присоединилась к нам с матерью и заполнила тишину забавными историями юности. Было хорошо, нам редко удавалось вот так непринужденно провести время всем вместе, и я бы с удовольствием провел еще больше, но все еще нужно было наверстывать за те полтора месяца, что восстанавливался после травмы, поэтому утром улетел домой.

По возвращению в Элей дядя Сэми тут же взял меня в оборот и обязал съездить в клуб Глиссона, отработать подходящий к концу контракт, на который я слегка так подзабил.

Решив не откладывать в долгий ящик, поехал в тот же вечер, провел показательную тренировку, сделал фотки и собирался уже отчалить, когда заметил рыжую макушку у груши. Тут же все внутри свело, будто не сына ее увидел, а смог преодолеть пропасть между нами.

Сам не знаю, что за фигня, а главное — зачем иду к Денису. Наверное, совесть очнулась. Я ведь прокатил пацана с тренировками, а так не делается.

Подойдя, отмечаю, что он заметно подрос и раздался в плечах, мышечную массу поднабрал, но лицо все еще детское с такими же утонченными чертами, как у нее. Придержав грушу, замираю напротив. Денис вскидывает на меня острый взгляд и, поджав гневно губы, не останавливаясь, начинает молотить со всей дури.

Что ж, понимаю. Я бы тоже бесился, но черт, как объяснить подростку, что тогда все так закрутилось с этим боем, а потом расставание с его матерью… Наверное, проще признать, что я — мудозвон, который забыл обо всех договоренностях. Однако, Денис мог бы и сам позвонить, напомнить. Вроде мы были с ним на короткой ноге. Пожалуй, с этого и стоит начать.

— Пошли на лапах поработаем, заодно расскажешь, куда пропал, — предлагаю, когда он выбивается из сил.

— Да пошел ты! — прилетает мне в ответ. Денис разворачивает и уходит в сторону раздевалок, а я стою и просто обтекаю. Это че щас было?!

— Э, слышь, мелкий! Че за базар такой? — следую за ним в раздевалку, в которой на удивление никого.

Денис, делая вид, что не слышит, сосредоточенно разбинтовывает пальцы, чем начинает выводить меня из себя.

— Я со стенкой, по-твоему, разговариваю?

— Поговори, как раз, твой уровень, — выдает он, поднимая взгляд. И пусть оборзевшему гаденышу явно страшно — губенки так и трясутся, он все равно упрямо смотрит мне в глаза и отступать, похоже, не намерен, что вызывает и уважение, и бесит невероятно.

— Поясни, раз такой смелый, а то я чет не вкурю, че это за предъявы такие. Или ты, как телка разобиделся, что тебе не уделили должного внимания? — проглатывая крутящийся на языке мат, приподнимаю издевательски бровь.

— Мне не нужно внимание козла, который прятал отношения с моей матерью, как какой-то позор, а потом бросил ее в самый тяжелый момент ее жизни! — выплевывает сучонок и, видит бог, мне требуется вся моя выдержка, чтобы, моментально вскипев, не втащить ему.

— Ты охренел?! Ты, блядь, что об этом знать можешь, чтобы пиздеть мне тут?!

— Мне и не надо ничего знать, достаточно того, что пока моя мать борется за жизнь, ты светишь счастливой мордой с Линдси Кертис, так что отвали! — хлещет со всей дури, словно на каком-то непонятном языке, от которого кровь в жилах стынет, а пульс начинает шарашить, как бешеный.

Что значит «борется за жизнь»? Что это, блядь, за фигура речи такая?

— Ты че несешь, мелкий? — вырывается у меня не своим голосом от поднимающейся откуда-то изнутри непонятной дрожи, но Денис, побросав вещи в сумку, идет на выход, чем доводит меня до ручки.

— Сучонок, я с тобой говорю! — хватаю его за шиворот и, круто развернув, припечатываю к стенке, сверля взбешенным взглядом, на что получаю не менее яростный.

— Вот только не надо делать вид, что тебе не пофиг! Не заметил, чтобы тебя волновала судьба моей матери, пока ты тусил хрен знает с …

— Что с ней? — рычу, как не в себе, проглатывая предъявы.

— Пошел ты! Отвали от меня! — начинает Денис вырываться. Между нами завязывается борьба, пока я не скручиваю этого гаденыша и снова не впечатываю в стену.

— Денис, мать твою! — повышаю голос, находясь на грани отлета своей и без того свистящей фляги.

— Не трогай мою мать! — огрызается он, а потом вдруг всхлипывает.

— Тогда не беси меня! Еще раз спрашиваю, что с ней?! Отвечай! — встряхиваю его снова, переставая себя контролировать.

— Рак у нее! Рак! Ясно тебе! Урод! — кричит он сквозь слезы, дрожа всем телом от напряжения, а я в миг становлюсь ватным.

Застываю истуканом и ни хрена не могу понять, в ушах начинает звенеть, как если бы головой приложили, а в груди все стягивает спазмом от шока. Выпускаю из ослабевших пальцев толстовку Дениса, делаю неровные шаги назад, пока не врезаюсь в лавку и ловлю ртом воздух, как выброшенная на берег рыбина, оседая.

— Это шутка какая-то? — с не верящим смешком трясу башкой, повторяя, как молитву одними губами «Это неправда». Потому что, если сказанное правда… Если только это правда...

Лучше бы меня тогда об то дно разхреначило на куски — это было бы милосердно, ибо со дна, на которое я падаю прямо сейчас, не всплывают. Тонут, подыхая в диких мучениях от удушья вины и невозможности простить.

Простить себя. Прежде всего, себя.

58. Лариса

Осень полна романтики. Больше возрастной, чем юношеской, ведь молодость — это про звонкое лето и нежную весну, когда внутри каждого просыпается что-то особенно томное, яркое, требующее выхода. Осень же пора серьезных решений, пора чистого разума. И хотя на Гавайях вечное лето, пропитавший влажный воздух дым от вулкана Килауэа, готового вот-вот извергнуться в нескольких километрах от моей виллы, навевает осеннее настроение.

Вдохнув поглубже, потягиваюсь кошкой и наслаждаюсь нависшими над океаном серыми облаками, подставляя лицо под прохладный, бодрящий бриз. У природы нет плохой погоды, теперь я это точно знаю. После химиотерапии для меня теперь прекрасен каждый день, когда можешь встать с постели. Просто встать, не говоря уже о том, чтобы без тошноты, рвоты, слабости и боли.

За эти месяцы мое сознание сделало солнышко, будто обнуляя весь прошлый опыт. Учиться радоваться мелочам, открывать их для себя, замечать стало не столько даже потребностью, сколько жизненной необходимостью, иначе я бы просто-напросто свихнулась.

Отпустив все и вся из своей угасающей жизни, я шла на химиотерапию, как на смерть. У меня тряслись поджилки, мне было дико страшно, словно химия — это что-то ужасное.

И да, это было ужасно, но не в моменте, а после, стоило только приехать домой, как накатила жуткая слабость, голова закружилась, будто в центрифуге, и я едва сдерживалась, чтобы меня не вывернуло наизнанку. К ночи стало еще более невыносимей: начало выламывать кости, а мышцы сводить судорогой. Я не могла сдерживать эту боль и скрывать свое состояние, как ни старалась. Надя в ужасе не знала, что делать, я и сама не знала.

Кристально ясно стало одно — самой мне ни за что не справиться. Пусть Надя старалась быть рядом, как можно чаще, все же не могла посвящать все свое время уходу за мной, да и я сама была против.