Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 74

— Так что там с друзьями? Красавин твой, между прочим, должен мне за адрес.

— Вот с него и спрашивай. А я пока не то, что с друзьями не знакома, я его самого за эти недели от силы видела раза четыре и то урывками, чтоб Ли Рой не спалил.

— Ну ничего, сейчас наверстаете, — с недвусмысленной улыбочкой поигрывает она бровями, вызывая у меня желание закатить глаза и вместе с тем тяжелый вздох.

— Угу.

— Что-то не слышу энтузиазма в голосе. Что опять? — нахмурившись, устремляет подруга на меня пристальный взгляд, а я не знаю, хочу ли поделиться своими переживаниями. Но, наверное, стоит, чтобы не так сильно давило.

— Боюсь, — пожав плечами, вновь вздыхаю тяжело. Все эти недели я как-то не задумывалась над этой стороной жизни, не до того было. А сегодня, когда пригласила на ужин, вдруг поняла, что пора, и как накатило.

Что, если будет неприятно, больно или вообще ничего не получится?

— Милая моя, у него есть язык и пальцы, а у тебя — рот с задницей, так что необязательно со старта в омут с головой. Начните потихоньку…

— Да я понимаю, — отмахиваюсь, прокрутив в голове и без нее все варианты, — просто… не знаю, меня смущает отсутствие волос, вдруг ему будет не комфортно…

— Лара, прекрати, пока не получила у меня! — тут же рычит Надька. — Он не кота в мешке брал, видел все, так что это уже не твоя проблема — встанет у него или нет. Да и с чего бы нет-то? Он молод, ты — прекрасно выглядишь, одни сиськи чего стоят. Подтянутая, спортивная, ухоженная, а главное — парень от тебя без ума. Господи, ты бы его видела, когда он ко мне примчалась узнавать, где ты. Я думала, он из меня душу вытрясет. Когда мужик так горит бабой, поверь мне, волосы — дело десятое.

— Угу, только любовь и влечение — не одно и то же. Вот, представь, делаю я ему минет, он забывается и хочет зарыться мне в волосы, а там ни хрена. И все, считай, приплыли, — делюсь доконавшей меня картинкой, с которой, собственно, и начался мой мандраж.

68. Лариса

— Ну, и не страшно, — пожимает Надя плечами, словно ерунду ей какую-то рассказываю. — Что у тебя ни разу секс не обламывался? Тоже мне проблема.

Она закатывает глаза, а мне хочется раздраженно втянуть воздух. Обламывался, конечно. У нас с Долговым что ни секс — то облом был. Но мне тогда и на Долгова, и на секс с ним было глубоко фиолетово, а теперь…

— Я умру от неловкости, Надя-я.

— Не умрешь, наденешь в следующий раз парик, если он такой нежный мальчик и отсосешь ему по высшему разряду, чтоб забыл ни то, что про волосы, а про мать родную. И вуаля.

Надя опрокидывает остатки вина, а из меня рвется неловкий смех.

— Боже, чувствую себя девственницей накануне первой ночи с мужиком! О чем мы вообще говорим? — качаю головой, смущаясь своей излишней откровенности.

— О, жизни, Прохода, о жизни, так что кончай краснеть, — как всегда и бровью не ведет Надя. — Когда он, кстати, собирается объявить о расставании со своей свиристелкой?

— В конце недели.

— Ну, вот. Ради тебя — лысой без раздумий бросают секс-символов. Какие еще доводы тебе нужны?

Да в целом и доводы уже не нужны, я больше не сомневаюсь, знаю, что Богдан любит, знаю, что хочет, я и сама хочу, но волноваться это не мешает. Однако поддержка Монастырской все же помогает немного выдохнуть и справиться с нервозностью.

В конце концов, подруга права: не получится в первый раз, есть второй. Да, будет неловко и ударом по гордости, но, как говорится, жизнь может испытать тебя раком, но не поставить.

Приезд дочери и вовсе смещает фокус моих переживаний. Приходится успокаивать ее истерику и заверять, что я еще пока не собираюсь на тот свет.

Мы сидим в гостиной на диване в обнимку. Несмотря на все «но», не могу надышаться моей девочкой. Я так по ней соскучилась…

— Почему ты ничего не сказала? — звучит уже привычный вопрос с нотками обиды и претензии. Я тяжело вздыхаю и, притянув Олю к себе крепче, целую заплаканное личико. Какая-то часть меня хочет с не меньшей обидой спросить: «А почему ты за столько месяцев ни разу не приехала к матери? Не позвонила, не спросила, как она?», но мне ли осуждать дочь за дурной характер и готовность наступить на горло собственной песне, но отстоять то, во что веришь? Другой вопрос — намерена ли Оля что-то с этим делать, как-то работать над своими ошибками или так ничего и не поняла?

— Я скучала, — всхлипнув, признается она тихо, обнимая меня крепче. — Мне так тебя не хватало, мам.

Сглатываю тяжело подступивший ком и, втянув сладкий запах ее духов, вновь целую в маленький лобик. Несмотря на обиду, у меня тоже все это время сердце было не на месте. Да и как иначе? Она ведь часть меня, моя кровиночка, ради счастья которой я отдам все на свете. Вот только сейчас пришло понимание, что счастье моей взрослой дочери никак не связано с моей личной жизнью, поэтому уступать в этом вопросе я больше не намерена.

— Ты очень на меня обижена? — отстраняясь, спрашивает она чуть позже, отводя взгляд. Я же, анализируя свои чувства, понимаю, что все зависит от того, какие выводы Оля для себя сделала.

— Я хотела, как лучше, — не дождавшись от меня ответа, начинает она оправдываться. — Его прошлое, ты же читала, мам, кто угодно бы заволновался...

— Да, — не спорю, забить тревогу нормально, но есть одно «но». — Вот только когда волнуются и переживают, Оля, не проворачивают за спиной родного человека такие расследования в компании людей, что предали твою мать. Ты могла прийти ко мне, поговорить нормально, высказать свои опасения, сомнения, настоять на проверке прошлого, но не кинуть мне в лицо досье, состряпанное знакомыми женщины, что всю жизнь терроризировала твою мать.

— Она не желала зла…

— Не надо, — сразу же останавливаю эту адвокатскую деятельность. — Ты знаешь ее, как свою бабушку, но не знаешь, как мою мать, поэтому даже не начинай.

— Хорошо, — едва слышно соглашается Оля, опуская голову еще ниже, — Знаешь, мне самой стремно, это было тупо, на эмоциях. Я злилась, меня триггернуло. После всей этой истории с Настей… — она неопределенно взмахивает руками. — Неважно. Прости меня, мам! Я не хотела причинять тебе боль и, уж тем более, вести себя, как крыса. Я просто… я…

Она вновь заходится в слезах, а я и без слов все понимаю. Моя дочь эгоистка — это факт, но она не злая девочка, просто слишком принципиальная, гордая, травмированная максималистка, что совсем не помогает ей в жизни.

— Ты же знаешь, я тебя всегда прощу, — нежно провожу ладонью по мокрой щеке, стирая слезы и заставляя взглянуть на меня. — В конце концов, мы все неидеальны, но либо ты принимаешь этот факт, либо дистанцируешься от всего и всех, вот только тогда и от радости, и счастья, которые могли бы случиться с тобой. Жизнь многогранна, Олька, и люди тоже, не лишай себя этого, не ограничивайся строгими рамками, не прячься за ними. Дай шанс этому миру, он не кончается на одном промахе. Люди ошибаются, да. Но в этом их точка роста, если они готовы что-то менять.

Оля кивает, утирая лицо и потихонечку успокаивается.

— Я подумаю над этим.

— Подумай, — киваю сухо и, с шумом втянув воздух, расставляю те самые точки. — Вот тебе пища к размышлению: сегодня на ужин приедет Богдан, ты можешь остаться и узнать, что он за человек. А можешь, опираясь на досье, продолжать думать черте что и злиться на мать. Выбор за тобой.

Что ж, вот я и сказала это! Облегчения, как такового, не нахлынуло, меня все еще скручивало в огненный жгут в ожидании ответа, но то, что я смогла обозначить свою позицию и границы, не спрашивая и не прося одобрения, вызывало ощущение правильности происходящего.

— А ты значит свой сделала в пользу Красавина? — поджав губы, отзывается Оля c горечью.

— В свою, Оля, прежде всего, в свою, — вздохнув устало, не скрываю разочарования, хоть и знаю, что просто нужно дать время. Олька у меня горячая голова, но я все еще надеюсь, что остынет.