Код доступа - любовь (СИ) - Орлова Ника - Страница 25

— Хорошо.

Самолёт начинает движение, по салону раздаётся щелчок, и загорается табло «Пристегните ремни». Одновременно на экранах включается трансляция по технике безопасности.

— Как прошла работа с мэром? И где твои сотрудники?

Мы поворачиваем вправо на взлётную полосу.

— Они остались ещё на два дня, а мне нужно быть в Москве — новый проект, начальство требует быть. Пришлось поменять билеты. А ты?

— Справился, тоже нужно быть на работе завтра.

— Чем занимаешься? — гулять, так гулять.

Как хорошо, что парень рядом нас не слышит. Одинцов это тоже просёк. Двое взрослых людей дурачатся, выдавая себя за незнакомых. Но я начинаю понимать, что мне общаться с ним в таком формате намного легче, чем было бы без этой игры. Ведь просто молчать не получилось бы, а три часа некомфортных разговоров…

Он улыбается, понимая, что я окончательно втянулась в его авантюру.

— Охранное агентство. Ничего интересного, рутина, — отвечает небрежно под обращение пилота к пассажирам, раздающегося из колонок. — Расскажи лучше о себе.

Мы разгоняемся, и отрываемся от полосы, стремительно набирая высоту. Но всё происходит фоном.

Облизываю губы, давая себе паузу собраться с мыслями и вижу, как Паша зависает на них.

— Тоже всё банально — работа, родители, подруги.

— А муж? — наступает он на бомбу, становясь серьёзным.

Но она обезврежена, взрыва не будет.

— Разведена.

Он прищуривается, на лице слабое недоумение. Слишком легко мне даётся эта фраза.

— Почему расстались? — взгляд цепкий, распознающий малейшие колебания зрачков.

— Изменил.

Паша складывает губы в тонкую, безрадостную линию. В его глазах на секунду мелькает что-то настоящее — не игра, не азарт, а вспышка секундной боли. Но он тут же гасит её, возвращаясь к роли заинтересованного, но не вовлечённого собеседника.

— Мудак… — в его голосе звучит искреннее презрение, которое заставляет меня внутренне вздрогнуть.

— Не сказала бы так категорично… — говорю, взглянув в окно, где облака уже расступились, открывая бескрайнее, холодное голубое небо. — На это были причины.

— Оправдываешь его? — в его тоне слышится удивление и… что-то ещё. Настороженность.

— Нет. Констатирую факт. Предательство не оправдывается. Но, чтобы его понять… иногда нужно посмотреть на ситуацию с другой стороны. — моё сердце всё ещё бьётся гулко, но голос звучит спокойно.

В этой игре есть своя магия, она даёт возможность говорить не предъявляя сказанное друг другу. — А у тебя? Семья есть?

— Больше нет… Тоже в разводе, — получается у него с сожалением.

— Причина?

— Та же. Я такой же мудак, как и твой бывший.

— Разлюбил?

— Нет. Сотворил самую большую глупость в своей жизни. Загулял с её студенткой.

— Оу! Цинично.

— Говорю же, мудак.

— Зато теперь свобода, можно смело крутить роман со студенткой.

Он цокает языком, мотая при этом отрицательно головой.

— Это было мимолётное увлечение, ничего общего с чувствами или… настоящим желанием быть с кем-то другим. Скорее побегом от реальности, попыткой что-то изменить… Тогда внутри была такая пустота, пытался залить её чем угодно. Алкоголем, поиском себя в новом деле, чужим вниманием. Эта девчонка… она была просто лекарством. Знаешь, когда хватаются за что-то… дурацкий совет полечиться настоем из горькой травы, когда у тебя неоперабельный рак. А вдруг поможет, хуже ведь уже не будет… А потом выпил это пойло, и понимаешь — какое дерьмо, оно не спасёт, это самообман. Но, уже выпил… А тут ещё и любимую женщину этим дерьмом напоил, разрушил всё — пять лет брака вдребезги…

Хриплый голос выдаёт сожаление, каждый его нерв, интонация — настоящую, неприкрытую боль. Он не играет сейчас, он кается. Пусть и в рамках этой странной игры, но слова адресованы мне, настоящей.

Слушаю, затаив дыхание. Внутренности сжимаются в болезненный комок. Вот так нужно было когда-то поговорить, посмотреть на всё сверху, понять причины, понять, что с нами происходит. Но мы молчали, чтобы не ранить друг друга, не выдать свою слабость, не показаться обузой… а в итоге уничтожили всё, что, что дало трещину, доломали, добили.

— А ты, что почувствовала, когда тебя предали? — смотрит Паша с желанием услышать такую же искреннюю речь.

Опускаю глаза на свои руки, на сжатые, белые от напряжения костяшки.

— Сначала ледяной ужас, — начинаю тихо, вытаскивая слова одно за другим, как осколки стекла. — Потому что мир, в котором я жила, вдруг рухнул, на моих глазах, с грохотом и пылью, оставив у моих ног руины. Потом злость. На него, на студентку, на себя, потому что не увидела, не почувствовала, что я больше не единственная. Хотелось крушить, ломать, кричать. А потом… потом пришла пустота. Такая густая, беззвучная, что в ней даже слёз не было. Как будто всё внутри вымерло. И самое страшное было не в том, что он изменил. А в том, что он оказался для меня чужим. Человек, которому я верила больше всех на свете, оказался незнакомцем. Я не смогла дать ему чего-то, чтобы он, будучи рядом, смог быть собой. У него был сложный период, и вместо того, чтобы рассказать, что он чувствует на самом деле, он молчал, ушёл в себя… а я пыталась его вытащить не понимая, вслепую, коряво, как могла. В итоге он нашёл то, что было нужно в другой…

— А сейчас, с этим пониманием, тебе легче?

— Не легче, просто потрясение улеглось, на смену пришло осознание. Раньше для меня это был конец света, а теперь — это просто конец нас. Жизнь продолжается…

— Конец вас или конец чувств? — не отрываясь, улавливает всё. Как сглатываю, как подёргиваются губы, как моргаю, чтобы не расплакаться. Включилось профессиональное, способность отделять правду от лжи по малейшему подёргиванию века.

— Нас…

— То есть, ты всё ещё его любишь?…

Пристальный взгляд голубых глаз держит в фокусе, не оторваться. Какой смысл врать, если он уже знает ответ, видит, как трещит моя броня. Его этому учили. Сначала в стенах новосибирского военного училища, куда он поступил с мечтой о разведке. Потом в Москве, в академии, куда отобрали лучших. И, наконец в конторе, где стирали всё лишнее и встраивали понимание человеческой натуры как сложнейшего механизма. Одинцова невозможно обмануть, если он включён, собран и не хочет, чтобы его обманули.

— Люблю… — срывается с губ тихо, сдавленно, как признание, вырванное под пыткой.

Тишина между нами становится тяжёлой и давящей. Побочными звуками фонит лишь гул самолёта и моё бьющееся в болевом припадке сердце. Признание вырвалось наружу, сломав хрупкий каркас нашей игры и всех наших защит. Теперь мы стоим в своих обломках, два раненых, потерянных человека, которые только что вывернули друг перед другом свои души и поняли, что это ничего не меняет. Любовь есть, а моста через пропасть нет. И по прилёте придется принимать реальность и расходится в разные стороны.

— Мне нужно в туалет, — выдавливаю, чувствуя, как подступают слёзы.

Дрожащими руками отстёгиваю ремень, встаю и, не глядя на него, выхожу в проход. Благо, туалет рядом с первыми рядами. Захожу, но даже развернуться не успеваю, не то, что закрыться изнутри. Одинцов появляется следом, заполняя собой всё тесное пространство кабины. Под моим ошарашенным взглядом закрывает автоматический замок за своей спиной.

Не дав опомниться, кладёт руки на бёдра, сжимает и притягивает к себе. Губами врезается в мои, жёстко, властно, без просьбы, без нежности. Уверенно и дерзко, понимая, что я в ловушке. Не только физически. Прочувствовал момент, я поплыла, приоткрыла дверь. И он не мешкая ворвался. Захват трофея, возвращение в знакомую, не требующую слов территорию.

Я должна бы оттолкнуть, мозг рикошетит пониманием абсурдности места и вообще всего, что происходит. Но тело предательски отзывается на это грубое вторжение, вспыхнув знакомым, запретным жаром. Все отчаянные эмоции моментально преобразовались в один мощный, слепой импульс.

На долю секунды он отрывается от моих губ, дыхание горячее и прерывистое. Разворачивает меня лицом к зеркалу над мизерной раковиной. В отражении вижу, своё потерянное лицо и его, возвышающегося сзади, с глазами, потемневшими до цвета грозового неба. В них бушует смесь отчаянного желания и потребность присвоить хоть не короткое время то, что сейчас снова стало на время своим, но выпорхнуло и тает на глазах.