Море винного цвета (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 3

Уэст, оставшись в одиночестве, вернулся к собственным переживаниям – не совсем точное слово для описания его беспокойства по поводу будущего и тревоги о настоящем. Когда это неоднократно прерывавшееся путешествие только начиналось, капитан Обри взял на должность первого лейтенанта своего старого сотоварища Тома Пуллингса, а в качестве второго и третьего - разжалованных офицеров, Уэста и Дэвиджа. Он знал только то, что они оба опытные моряки, и что на флоте приговоры, вынесенные им военно-морским судом, считаются чрезмерно суровыми - Уэста уволили за дуэль, а Дэвиджа за то, что он не глядя подписал счета от нечистого на руку судового казначея. Восстановление в чине было главной целью их жизни, и до недавнего времени оба были на прямом пути к ней; но, когда «Сюрприз» находился почти в тысяче миль от Сиднея, пересекая Тихий океан в восточном направлении, выяснилось, что старший мичман по фамилии Оукс спрятал в канатном ящике молодую даму, что в итоге привело к тому, что все офицеры кают-компании, за исключением доктора Мэтьюрина, повели себя крайне недостойно. Скоропалительный брак с Оуксом освободил её от статуса каторжницы, которую надлежит немедленно схватить, но не избавил от прелюбодейных желаний и поползновений, а также ревности со стороны соплавателей. Уэст и Дэвидж оказались хуже всех, и капитан Обри, с запозданием осознав происходящее, сообщил обоим, что если они не прекратят свою открытую варварскую вражду, из-за которой по кораблю расползаются раздоры и неисполнительность, он отправит их на берег: прощай навсегда надежда на восстановление.

Дэвидж был убит в ходе недавней операции, по итогам которой полинезийский остров Моаху по крайней мере номинально стал частью Британской Империи, Оукс со своей Клариссой отправился в Батавию на возвращённом призе, но капитан Обри с тех пор не сказал ни слова. Уэст не знал, смог ли заслужить прощение своим усердием при подходе к Моаху или при затаскивании карронад в горы по пересечённой местности, а также скромным участием в самом сражении, или же его сошлют на берег, как только они достигнут Перу: крайне мучительные размышления. Но зато он точно знал, здесь и сейчас, что ценный приз, доля в котором ему причиталась бы даже в случае увольнения, почти наверняка от них сбежал. В таком тумане они не смогут его поймать до наступления ночи, а в этой безлунной тёмной мути «Франклин» успеет уйти на сотню миль вперёд, и они никогда его больше не увидят.

Всё это грызло его изнутри; помимо того, утром капитан Обри назначил на место погибшего Дэвиджа бакового из вахты правого борта Грейнджера, а молодого парня по имени Сэм Нортон - взамен Оукса. Уэст не мог не признать, что Грейнджер отменный моряк, шкипер, ходивший на собственном бриге в Гвинею, пока его не захватили у мыса Спартель берберские пираты; но как человек он ему совсем не нравился. Уэст уже знал, каково это - оказаться в одной кают-компании с человеком, которого на дух не выносишь, лицезреть его при каждом приёме пищи, слышать его голос; и, похоже, ему придётся терпеть всё это по меньшей мере до тех пор, пока они не пересекут Тихий океан.

Но что важнее, гораздо важнее - он считал, что кают-компания и квартердек, привилегированные места на военном корабле, не только сами по себе священны, но и придают некоторую сакральность тем, кто имеет право там находиться, выделяют их и делают особенными. Он остро это ощущал, хотя вряд ли смог бы выразить словами, а теперь, когда погиб Дэвидж, ему даже обсудить это было не с кем. Пуллингс - сын мелкого фермера-арендатора; Адамс, хоть и исполняет обязанности казначея, всего лишь капитанский клерк, а Мартин, похоже, не придаёт значения ни происхождению, ни положению в обществе. Доктор Мэтьюрин, который хотя и близок к капитану, является его личным другом - незаконнорождённый, так что с ним подобную тему даже поднимать нельзя. И даже если бы капитан был благосклонен к Уэсту, бесполезно было предлагать ему, раз уж так необходимо повышать обычных матросов, как в данном случае - сделать их штурманскими помощниками, равными мичманам, сохранив тем самым неприкосновенность кают-компании. Бесполезно, потому что, в отличие от нынешних времён, когда для продвижения по службе нужно не только сдать экзамен на лейтенанта, но и быть джентльменом, Джек Обри придерживался традиций старого флота, в котором шкиперский помощник с угольщика, вроде Джеймса Кука, мог умереть прославленным пост-капитаном, а простой матрос, каким был Уильям Митчелл - начать карьеру с порки по всему флоту, а закончить её вице-адмиралом.

Доктор Мэтьюрин и его помощник занимались обычными моряцкими болезнями и перевязкой немногочисленных ран - они не были получены в последнем сражении, которое оказалось попросту мясорубкой, расстрелом противника в упор в узком горном ущелье, а явились неизбежным последствием таскания пушек вверх и вниз по заросшим джунглями горам. Но был и один интересный случай: некий матрос, которого на суше ноги держали хуже, чем на палубе, упал на заострённый срез бамбука, и через отверстие в грудной клетке в плевру попал воздух, что оказало крайне необычное воздействие на одно из лёгких. Они долго обсуждали это на латыни, к восторгу всех находившихся в лазарете; матросы сосредоточенно переводили взгляд с одного собеседника на другого, время от времени кивая, тогда как сам пациент скромно смотрел в пол, а Падин Колман, слуга доктора и санитар, понимавший почти исключительно только по-ирландски, стоял с благоговейным выражением лица, как на мессе.

Они не слышали ни приказов, которыми сопровождалось поднятие новой брам-стеньги - весьма непростое дело на такой высоте и при такой качке - ни крика «Опускай», после того как помощник боцмана на топе стеньги забил шлагтов в шпор брам-стеньги, закрепляя её на лонга-салингах. Ускользнул от них также долгий и сложный процесс установки на длинную и неудобную в обращении брам-стеньгу стоячего такелажа - хотя ванты, бакштаги, фордуны и штаг завели на её топ ещё перед подъёмом, их следовало обтянуть и закрепить одновременно и как можно быстрее, чтобы с носа, кормы и по обоим бортам создалось одинаковое натяжение. Подъём брам-рея тоже прошёл незамеченным, равно как и обычное для флота сочетание несочетаемого: в соответствии с традицией и здравым смыслом для отдачи брамселя на высоченный рей отправлялся самый легковесный из марсовых; но как только парус был отдан, шкоты выбраны, а рей поднят, туда же забрался со своей подзорной трубой капитан, весивший добрых шестнадцать стоунов[2] - узнать, до каких пределов простирается видимый горизонт в поднимающемся тумане.

Но медики и их пациенты не могли не услышать общих радостных криков, когда корабль вернулся на прежний курс, и уж точно ощутили, как он накренился, набирая ход и всё больше оживляясь, а шум ветра в такелаже и звук волн, бьющих о борт, ясно свидетельствовали о том, что погоня возобновилась.

Почти сразу после того, как «Сюрприз» пошёл своим привычным аллюром, вздымая носом высокую и широкую волну странного цвета, матросам просвистали к обеду, так что Стивен вернулся на квартердек сквозь обычный бедлам - крики и стук по бачкам, которыми сопровождалось это действо. Капитан стоял у подветренного фальшборта, напряжённо вглядываясь в направлении востока; он почувствовал присутствие друга и подозвал его.

- Никогда не видел ничего подобного, - произнёс Джек, указывая на море и небо.

- Туман гораздо плотнее, чем когда я спускался вниз, - заметил Стивен. - А теперь ещё всё пронизано оттенками умбры, как если бы Клод Лоррен[3] сошёл с ума.

- Мы, разумеется, не делали полуденных измерений, - сказал Джек. - Не было видно ни линии горизонта, ни солнца, чтобы замерить его высоту над ней. Но вот что меня действительно озадачивает - время от времени, независимо от волн, поверхность воды подёргивается, как шкура лошади от мух. Вон там. Ты видел? Мелкая быстрая тройная рябь на поднимающейся волне.