Море винного цвета (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 46

- Боже, как вкусно, - сказал Джек, подбирая сок сухарём. - Нет ничего лучше свежеприготовленных анчоусов.

– Они должны умереть на сковородке, - заметил Плейс. - Иначе это будет смертельный яд.

Вокруг одобрительно зашептались.

- Совершенно верно. И вот что я вам скажу, - продолжал Джек, кивнув в сторону ост-зюйд-оста. - Лучше набейте брюхо, наедайтесь, пока можете, потому что одному Богу известно, когда нам в следующий раз удастся поесть горячего. Да и холодного тоже, если на то пошло. Бен, знаешь, что такое шарфовое облако?

Юнец вспыхнул, подавился рыбой и, беспокойно взглянув на товарищей, сдавленным голосом ответил:

- Ну, сэр, я только обычные знаю.

- Посмотри в подветренную сторону, чуть впереди траверза, и ты увидишь одно весьма необычное.

- Его там не было, когда мы садились завтракать, - сказал Джо Плейс.

- Ещё и под ветром, ох Боже мой, Боже мой, - воскликнул Джонсон. - Спаси нас Господь.

- Аминь, - откликнулись остальные.

Вдали, на трудно различимой границе между морем и небом, виднелось перламутровое пятно примерно овальной формы и размером меньше раскрытой ладони; оно то бледнело, то неожиданно становилось ярче, переливаясь всеми цветами радуги.

- Как вам хорошо известно, шарфовое облако с наветренной стороны означает дождь, - сказал Джек. - А с подветренной - крайне скверную погоду. Так что, Джо, закинь-ка сеть ещё разок, давайте поедим, пока есть возможность.

Похоже, остальные морские обитатели разделяли это мнение. Баркас сейчас находился посреди северного Перуанского течения, и по каким-то причинам населявшие его мельчайшие организмы в очередной раз начали стремительно наращивать свою численность, отчего морская поверхность обычно становится красной или же мутнеет, как гороховый суп. Их в огромных количествах поглощали ослеплённые жадностью анчоусы; рыбы среднего размера и кальмары неистово пожирали анчоусов, не заботясь о том, что и сами служат добычей для кого-то покрупнее - бонито или их сородичей, морских львов, огромных стай пеликанов, олушей, бакланов, чаек и одной необыкновенно красивой крачки - а проворные пингвины тем временем носились под самой поверхностью воды.

Бóльшую часть времени до полудня команда баркаса закрепляла всё что можно, устанавливала дополнительные бакштаги и ванты и готовила имеющиеся паруса из парусины номер один. Незадолго до обеда, когда в десяти милях справа по носу горизонт перечеркнула открывшаяся там высокая белая скала, населённая морскими львами и птицами - ориентир на мыс Кальяо - а в отдалении показались подобные облакам заснеженные вершины Анд, с чистого бледно-голубого неба потянуло ветром. Было видно, как с востока, прямо с берега, приближается серовато-коричневая дымка; ветер не налетел внезапным порывом, а постепенно нарастал, превратившись в конце концов в ревущий вихрь, который разгладил море и принёс с собой тучу мельчайшего песка и пыли - они скрипели на зубах и затуманивали зрение.

В промежутке между первым приятным гудением в такелаже, которое вернуло баркас к жизни, и воем, который можно было разве что переорать, они успели поравняться с высокой белой скалой - Джек на румпеле, а все матросы свешивались с наветренного борта, чтобы уменьшить крен; баркас нёсся по воде на скорости где-то между кошмаром и экстазом. Проходя мимо острова с его подветренной стороны, они услышали тявканье морских львов, и юный Бен громко рассмеялся. «Ты бы не так веселился, парень, если бы чувствовал, как тяжело удерживать этот чёртов румпель», - подумал про себя Джек и заметил, что Плейс выглядит очень мрачным. Джо Плейсу, должно быть, под шестьдесят, подумал он; его изрядно потрепало в войнах.

Ветер в конце концов поднял сильное волнение; волны не отличались большим разгоном, они были короткими и крутыми и быстро становились всё круче, с их гребней срывалась пена. Как только баркас вышел из-за скалы, стало очевидно, что такое количество парусов он нести уже не сможет. Матросы оглянулись на корму; Джек кивнул. Без единого слова, но действуя слаженно, они выполнили рискованный разворот, вернув баркас под ветер от острова, где наглухо зарифили грот и фок, поставили штормовой фока-стаксель и снова осторожно выбрались на открытое пространство.

Весь оставшийся световой день - а он был ясным, на небе ни облачка – дела шли неплохо, они повахтенно поужинали сухарями и овсяной крупой, замешанной на воде с сахаром; грог, разумеется, выдавал сам капитан Обри. Удалось даже сделать перерыв, в течение которого Киллик перебинтовал глаз Джека и сообщил ему, что если тот не вернётся на корабль, где глаз можно будет держать в сухости, то непременно его потеряет.

- Чушь, - возразил Джек. - Ему намного лучше. Я уже прекрасно им вижу, не выношу только яркого света.

- Тогда позвольте, я вырежу накладку на глаз из полей вашей шляпы, сэр, чтобы можно было носить и то и другое вместе, как лорд Нельсон, а шляпу можно привязать шарфом, если задует сильнее.

Задуло сильнее. Едва Киллик занялся накладкой, как продолжать стало невозможно; шум ветра в такелаже в течение получаса повысился на пол-октавы, и баркас начало неистово швырять туда-сюда. Большую часть ночи им пришлось лежать в дрейфе под штормовым триселем и клочком кливера; на небе сияла луна, освещая море, пенящееся от края и до края горизонта.

Завтра должно утихнуть, говорили они; но нет, не утихло. Дни и ночи сменяли друг друга, всё время на грани бедствия, непрерывная череда опасностей; иногда удавалось продвинуться так далеко, что становился виден остров, прикрывающий Кальяо, и прибрежные утёсы; иногда их отбрасывало обратно; и вдобавок, хотя в Южном полушарии близилась середина лета, ветер, дувший с вершин Кордильер, был убийственно холодным, особенно для тех, кто промок до нитки. Промок, а теперь ещё и оголодал. Бедолага Бен умудрился не только ободрать себе голени до кости, но и уронить за борт бесценный бочонок с овсянкой; поэтому с четверга рационы были уменьшены наполовину.

Перекрикивая ветер, Джек объявил об этом, когда все набились в каютку по правому борту, добавив традиционное: «По две на четверых, и слава Богу, что нас не больше», и порадовался тому, что на лицах измученных, смертельно усталых людей появились ответные улыбки.

Но в воскресенье было уже не до улыбок; когда на рассвете они совсем рядом услышали рык морских львов, то осознали, что их отбросило назад в седьмой раз, а ветер не только не ослабел, но даже усиливался; и этот ветер наверняка загнал «Франклин» и приз далеко-далеко на запад.

Глава 8

Длительная практика и определённые врождённые способности позволили Стивену Мэтьюрину составить довольно длинный полуофициальный отчёт в голове и зашифровать его сокращённую версию по памяти, не оставляя потенциально опасных бумаг после того, как само сообщение будет отправлено. Это требовало исключительных навыков сосредоточения, но они у него и были исключительными, а ещё его память была натренирована с детства путём заучивания: он мог повторить всю «Энеиду» и наизусть помнил свой личный шифр - то есть тот шифр, с помощью которого они переписывались с сэром Джозефом Блейном, главой военно-морской разведки.

«Да пребудет Бог между нами и злом, мой дорогой Джозеф», - начал он. - «Но полагаю, что могу поведать о необычайно многообещающем начале и необычайно многообещающем стечении обстоятельств, при котором всё движется с изумительной, сказочной быстротой. Для начала меня познакомили с генералом Уртадо, бывшим рыцарем Мальтийского ордена, который, даже будучи военным, всей душой за независимость, отчасти потому, что Карл IV был груб с его отцом, но больше потому, что и нынешний вице-король, и его предшественник кажутся ему невоспитанными выскочками; такое не редкость в Испании, а в данном случае враждебность значительно усиливается тем, что в одном из писем нынешний вице-король опустил титул Excelenzia, с каковым положено вежливо обращаться к Уртадо; но самой большой неожиданностью стало то, что он решительно выступает против рабства, и то, что хотя Уртадо и занимает пост, с которого большинство офицеров до сих пор уходили в отставку, накопив столько, что их деньги можно было загрузить вместо балласта на корабль, везущий их обратно в Испанию - он довольно беден. Что касается его ненависти к рабству, то он разделяет её с несколькими моими друзьями, тоже бывшими мальтийскими рыцарями, и я полагаю, что она возникла ещё во время его службы на галерах Ордена; а что до грубости короля, то она заключалась в том, что тот обращался к отцу генерала «мой родственник», а не «мой кузен», как следовало бы по его рангу - такое оскорбление не забывается, ибо Уртадо безмерно горд.