Люблю, мама - Ксандер Илиана - Страница 3

Я знаю, как можно проверить их подлинность.

Завожу двигатель и еду домой к родителям.

От города дотуда час езды. Я настояла, что не буду жить дома, пока учусь в университете, понимая, что в колледж где-нибудь за пределами штата меня все равно не отпустят. Но, по крайней мере, я получила некоторую свободу, перебравшись в город.

Я навещаю родителей часто – каждые две недели приезжаю на выходные. После маминой смерти я ночевала у них. Конечно, это была бабушкина идея: «сплотиться в скорби», так она выразилась. Правда, я не уверена, что хоть кто-то из нас скорбит.

Час спустя я сворачиваю на частную дорогу, ведущую к родительскому поместью. Дом площадью 650 квадратных метров стоит на участке в два гектара. На участке также располагаются гостевой домик, бассейн и естественный пруд; к нему примыкают лес и озера.

Охранник, нанятый пиарщиками, приветствует меня кивком. Но я правильно считала, что одного будет недостаточно, потому что за поворотом дороги теснятся они – целая толпа репортеров с камерами. Вспышки сопровождают меня до самых ворот.

– Маккензи, вы согласны, что это был несчастный случай?

– Маккензи, вы будете дописывать ее следующий роман?

– Мисс Каспер!

– Это частная собственность! – кричу через стекло. Они и сами это знают. Но им плевать. Спасибо еще, что, когда металлическая створка медленно отъезжает в сторону и я заруливаю на территорию, они не бросаются за мной.

Минуту спустя я вхожу в дом. В ноздри ударяет волна сладких ароматов от сотен цветов, которые шлют ее друзья, коллеги и поклонники. По дому расхаживают сотрудники кейтеринга, готовя вечерний прием.

Я направляюсь в мамин кабинет, не выпуская письмо из рук. Он заперт. Ключ имелся только у мамы – или, может, она так думала. Войти можно было лишь в ее присутствии. Но я в курсе, где папа хранит запасной ключ. Поймала его на шпионаже пару месяцев назад. Мама об этом не знала, и сам факт слежки указывает, насколько испортились отношения между моими родителями.

Сейчас мне просто необходимо попасть в кабинет.

Я подхожу к небольшой маске островного божка, украшающей гостевую ванную, и сую руку в густую гриву искусственных волос. В основании черепа из мягкой резины нащупываю ключ.

– Бинго! – шепчу себе под нос. Отец по-прежнему хранит его здесь, какое облегчение…

Спешу в другой конец коридора, открываю мамин кабинет и запираю дверь за собой.

Я никогда не бывала здесь одна – только с ней. Мне было любопытно заглянуть внутрь лишь по той причине, что она всегда держала кабинет на замке. Говорила, что это ее писательский рай. Но теперь это не так.

Я ожидаю, что на меня навалится тоска, раз уж я здесь, однако ничего не происходит. Ни единой слезинки. Никакой тоски – только горечь.

Мы с мамой никогда не были близки. Мне сразу сказали, что у меня будет небольшой трастовый фонд, который покроет стоимость образования, но ничего сверху. Никакого наследства. Все пойдет моему отцу. Лицемерка на моем месте твердила бы, что мы любим своих родителей не за их деньги, но мама зарабатывала миллионы, а мне не оставила и пенни, если не считать оплаты образования. Я солгу, если скажу, что это меня не разозлило или, по крайней мере, не задело. Так что да, я не мамина фанатка. Видимо, она хотела преподать мне урок, но пофиг, справлюсь и сама.

Сейчас же мне только хочется разобраться, в чем цель анонимного письма. Возможно, урок все-таки состоится. Если этот маленький пранк окажется не пранком, а прощальным письмом от мамы, поздней я изучу его подробнее.

Единственное, что мне нужно, чтобы проверить подлинность письма, – листок в рамке на ее гигантском письменном столе из красного дерева. Этот листок – барабанная дробь – напоминание маме о том, с чего она начинала и чего добилась. Похвала себе – как типично для нее! В рамке первая страница рукописи «Ложь, снова ложь и возмездие», маминого первого романа и международного бестселлера, который разошелся миллионными тиражами и сделал Е.В. Ранш мировой знаменитостью. Наверное, эту страницу можно было бы прямо сейчас продать за тысячи долларов. Беглый почерк, листок из дневника, который мама вела подростком. Странице в рамке почти тридцать лет. Мама начала писать свой бестселлер в шестнадцать. Гении – они такие.

Но мне ее маленький сувенир нужен для того, чтобы сравнить почерк с письмом от анонимного фаната.

Сажусь прямо на стол – мама убила бы за такое, – кладу рядом с рамкой бумаги из конверта и разглаживаю их, чтобы сравнить.

Естественно, я не графолог и не криминалист, но я склоняюсь ниже и изучаю оба образца буква за буквой. Как i изгибается кверху. Как b закручивается книзу. Запятые, кавычки, то, как одно слово в письме подчеркнуто двумя чертами – в точности как на маминой странице, где подчеркнут Пролог

Пять минут спустя у меня начинает ломить шею. Глаза покалывает от пристального всматривания, а в душе зарождается неприятное предчувствие. Письмо и страница в рамке написаны одним почерком.

Вздыхаю.

Все равно это не доказывает, что письмо от мамы.

Причем самое любопытное не в его содержании, а в последней фразе:

Теперь этот секрет будет твоим.

1[2]

4

– Считаешь, оно настоящее? – спрашивает ЭйДжей, возвращая мне письмо. Он вытаскивает из кармана самокрутку и закуривает.

Мы сидим в беседке возле пруда, прячущегося в лесу на расстоянии короткой прогулки от дома моих родителей. На вечеринке в доме мы провели ровно час. Это на час дольше, чем мне хотелось бы; никто и внимания не обратил, когда мы сбежали.

– Почерк совпадает, я же тебе сказала.

ЭйДжей делает затяжку и передает самокрутку мне.

– И звучит очень похоже на них, – добавляю я. – Моих родителей.

Уже ночь. В тусклом свете фонариков на солнечных батарейках, развешенных по углам беседки, мне видны лишь выступающие скулы ЭйДжея и его выпяченные губы, когда он выпускает облачко дыма и откидывается на спинку скамейки, забрасывая руки за голову. У него красивый профиль. Каким-то образом он перестал быть неуклюжим ботаном, с которым я познакомилась несколько лет назад. На нем кеды «Конверс», джинсы и черное худи – из тех, что когда-то смотрелись на нем как мусорный мешок, а теперь кажутся сексуальными. Хотя мне, наверное, не стоит использовать это слово в отношении лучшего друга.

– Странная у тебя почта, ничего не скажешь, – задумчиво произносит он. – Ну да ладно. Может, оно ничего и не значит.

– А вдруг это намек?

ЭйДжей поворачивается ко мне:

– На что намек-то? История любви твоих родителей началась с одноразового перепихона, Снарки. Не сказать, чтобы это было открытие тысячелетия.

– Да господи боже! – фыркаю я. – Это все, что ты там увидел? Я говорю про эту женщину.

– Какую женщину? – ЭйДжей пожимает плечами. – Имени в письме нет. Какой вывод ты должна сделать? Можешь спросить отца.

И правда, я могла бы попытаться вытянуть из него кое-какую информацию – теперь, когда мамы нет. Мне всегда казалось, что она караулит его как ястреб, следит за каждым его словом, особенно когда он пьян.