Великий реформатор (СИ) - Старый Денис - Страница 12

Нет. Мне, человеку из будущего, эта схема была очевидна. Особенно ясно эта угроза проступала их тех моих прошлых знаний истории, которые я прекрасно помнил.

Взять, к примеру, тот самый элитный иезуитский пансион, который распахнет свои двери в Санкт-Петербурге в начале девятнадцатого века. Кого он в итоге вырастит? Он воспитает целую плеяду будущих декабристов. Выкормит тех самых вольнодумцев, которые, по сути, станут одним из главных кирпичиков при строительстве русского революционного движения, едва не опрокинувшего империю в кровь на Сенатской площади.

Допустить эту бомбу замедленного действия в свою страну я не мог. И не собирался. Но… я не настолько труслив… я вообще не труслив, чтобы не начать игру с иезуитами. Россия не потянет должный даже для нынешних времен уровень образования. Не в деньгах дело. Нет учителей. У иезуитов они есть. Вот… пусть учат. Но мы перевоспитаем уже грамотных, я это сделаю и не поскуплюсь, расплескивая свои силы и время.

— Наверное, вы сейчас сильно удивитесь, пан Нарушевич, — усмехнувшись после намеренно затянутой, звенящей от напряжения паузы, наконец заговорил я. — Но прямо сейчас я готов способствовать вашему ордену. Более того, я лично пролоббирую вопрос, чтобы вы смогли открыть в России сразу три иезуитских коллегиума. А вдобавок, чтобы ваш орден всемерно поспособствовал созданию в нашей стране полноценного университета, правда, называться он будет Академией. И я назову тех ученых, которых хотел бы видеть в России. Цена не важна. Важны люди.

Судя по лицу Нарушевича, такого крутого поворота в нашем разговоре он явно не ожидал. Его непроницаемая маска на секунду треснула: серые глаза изумленно расширились, а рука, сжимавшая край плаща, дрогнула.

— Взамен я отменяю охоту за всеми членами Общества Иисуса на территории России и Европы, — жестко, чеканя условия, продолжил я. — Думаю, если ваш достопочтенный орден выплатит мне лично солидную компенсацию за все организованные покушения и, главное, за подлую кражу моего ребенка… скажем, в сто тысяч талеров серебром… Думаю, после этого инцидент будет исчерпан, и мы сможем начать конструктивно общаться, действуя во благо России. Ну и, так и быть, немного во благо вашего ордена.

Генерал молчал, лихорадочно переваривая услышанное. А я стоял и внутренне ухмылялся. Деньги… я смогу открыть еще три завода на Урале, или профинансировать на лет пять и больше американские экспедиции. Деньги нужны. Очень нужны. И у меня их много, но катастрофически не хватает.

В целом, в данный исторический момент я действительно был не против пустить иезуитов на свою территорию. Но только потому, что их руками, их деньгами и их колоссальным опытом можно было в кратчайшие сроки выстроить по всей стране готовую сеть первоклассных учебных заведений.

Учитывая, какое огромное количество иностранных специалистов сейчас хлынуло в Россию по моему призыву, только из их детей уже можно было легко набрать слушателей не на три, а на все четыре коллегиума. Нам катастрофически не хватало школ, преподавателей, учебников и методик. А у иезуитов всё это было отточено до совершенства.

Мой план был прост, циничен и гениален. Как говорили в лихие девяностые годы моего родного двадцатого века: я собирался иезуитов банально «кинуть».

Пусть приходят. Пусть вкладывают свое золото, везут лучшие книги из Европы. Пусть строят с нуля великолепные каменные школы во всех крупных городах России, налаживают учебный процесс, обучают наших светских учителей. А потом, лет через десять-пятнадцать, когда система заработает как часы, мы разом всё это богатство национализируем. Подчистую. Выгоним святых отцов взашей за пределы империи.

Повод к этому обязательно найдется — с их-то страстью к политическим интригам. Причем, я был уверен, найдется не только формальный повод, но и железобетонная, документально подтвержденная причина для обвинения в шпионаже или подрывной деятельности. Иезуиты просто не смогут удержаться от соблазна сунуть нос в государственные дела. И тогда мы захлопнем мышеловку.

Нарушевич, судя по тому, как он медленно кивнул, соглашаясь обдумать мое неслыханное предложение, подвоха пока не чуял. Жадность и желание проникнуть в Россию перевесили осторожность.

Мы ударили по рукам. Генерал пообещал немедленно выделить мне усиленное, элитное сопровождение, чтобы мы без каких-либо проволочек, задержек и таможенных придирок внутри Речи Посполитой могли быстро двигаться домой, к курляндским границам.

Когда иезуит, отвесив сухой поклон, растворился среди своих солдат, я снова посмотрел в сторону Марии-Казимиры.

Королева будет думать. Но я почему-то был абсолютно убежден, что она приедет в Россию. Вот только соберет информацию через своих шпионов: узнает, как тут у нас обстоят дела при дворе, не дикари ли мы, и, главное, не запрут ли ее по древней русской традиции в душную, золотую клетку, называемую «терем». И как только поймет, что при мне она будет в безопасности и комфорте, обязательно приедет.

В той, иной исторической реальности, которую я изучал в прошлой жизни, Марысенька точно так же металась после смерти мужа, внезапно оказавшись никому не нужной ни в Польше, ни в Риме, ни во Франции. И ведь тогда ее супруг, Ян Собеский, был куда более масштабной исторической фигурой! Он был Спасителем Европы, абсолютным символом великой победы над турками под Веной. Он был самым могущественным из правителей Речи Посполитой за последние полвека.

А в этой реальности? В этой реальности он — лишь сломленный старик, бездарно проигравший генеральное сражение под той же самой Веной и погубивший цвет польской нации. Бездарно погибший, ушедший на войну с максимальным пафосом. Оттого поражение еще более чувствительно.

Как это часто бывает в жестоком мире политики, женам приходится оставаться в тени своих великих или падших мужей. То, как мужья ведут себя на мировой арене, и то, как они заканчивают свой путь — такое отношение общества потом неизбежно распространяется и на их вдов. Марии-Казимире здесь больше ничего не светило, кроме нищеты, забвения и унижений со стороны вчерашних подхалимов.

Ее единственный реальный шанс на достойную старость сейчас стоял перед ней в заснеженном лесу на границе, опираясь на эфес сабли и готовясь отдать приказ к отправлению.

И она это знала. И я уже понимал, что жена последнего польского короля переедет в Россию.

Нас пропустили. Правда двинуться в путь пришлось только на следующий день. И по моим подсчетам оставалось не менее семи дней, чтобы добраться до Опочки, или где-то рядом со Псковом, чтобы там разъединиться. Мастеровые отправились бы в Москву. Ну а я собирался воевать.

Москва

29 декабря 1684 года

— Кто тебя надоумил?

Высокий, крепкий от каждодневных тренировок, парень, по годам всё ещё подросток с до конца не окрепшим разумом, стоял со скрещенными на груди руками и немигающим взглядом смотрел, как раскаленное докрасна железо заставляет кожу пытаемого человека мгновенно вздуваться пузырями. В нос ударил тошнотворный, сладковатый запах паленого мяса, когда плоть под клеймом побелела и начала обугливаться.

Петр Алексеевич смотрел на это без содрогания. Или даже немного с интересом. Затем он медленно перевел тяжелый взгляд в глаза висящему на дыбе человеку — своему собственному наставнику.

Если бы не весь этот хтонический ужас сырого застенка, не вывернутые суставы и не крики, которые сейчас исторгал из себя Алоиз Базылевич, ситуацию можно было бы попытаться свести к злой шутке. В конце концов, какой нерадивый ученик в своих тайных фантазиях не мечтает поменяться ролями с учителем? Взять в руки розги и наказать строгого наставника за придирки, за скучные уроки, да хоть бы и просто так, из вредности.

Но вот только если этот «ученик» является одновременно еще и помазанником Божьим, царем, самодержавным правителем огромнейшей, неповоротливой империи — тут становится не до шуток. Игры кончились.

— Ваше Величество… государь… но меня самого убедили… в правильности такого поступка… — хриплым, срывающимся, чуть ли не умирающим голосом выдавил из себя Базылевич. Его тело конвульсивно дернулось на натянутых веревках.