Великий реформатор (СИ) - Старый Денис - Страница 15

Я не отвел взгляд. Я должен был видеть результат своей работы.

Тяжелая пуля настигла цель. Попадание пришлось точно в бок скакуну. Свинец проломил ребра, вминая их внутрь, разрывая плоть.

Животное страшно, с надрывным заржало. На полном, бешеном скаку передние ноги жеребца подломились, словно перерубленные невидимой косой. Огромная туша в одно мгновение потеряла точку опоры. Кинетическая энергия, гнавшая коня вперед, теперь сработала против него. Жеребец по инерции полетел носом в землю, взрывая копытами снег, перемешанный с грязью.

В ту же секунду я увидел всадника. Этот трусливый ублюдок в своей сияющей кирасе, гнавший животное на убой, даже не успел понять, что произошло. Он не успел выдернуть сапоги из стремян, не успел сгруппироваться для падения.

Его буквально впечатало в грунт. Колоссальный вес падающего на полном ходу, бьющегося в предсмертной агонии скакуна… Должно быть неприятно Горну, гори он в аду!

Пыль, поднятая страшным падением, медленно оседала. Я смотрел на этот дергающийся в конвульсиях ком плоти и искореженного металла, чувствуя во рту горький привкус.

Медленно, на автомате, опустил дымящийся ствол.

— Ну… хоть так, — хрипло процедил я сам себе под нос, сглатывая сухой ком в горле.

Жестоко? Да. Но не так, как может быть на войне. Война продолжалась, и оплакивать лошадей я буду потом. Если буду, конечно.

Я лежал на мерзлой земле, вдыхая горький запах сгоревшего пороха, и сквозь рассеивающийся дым смотрел на дело своих рук. Я был абсолютно убежден, что одним этим выстрелом отправить на тот свет шведского фельдмаршала не вышло — слишком много железа на нем было нацеплено, да и угол падения лошади смазал картину. Но то, что эта высокомерная скотина сейчас испытывает адскую боль в переломанных конечностях, задыхаясь под весом забившегося в агонии коня, а после, если выживет, сгорит от позора из-за своего разгромленного эскорта — это медицинский факт.

Однако торжествовать было рано. Далеко не все шведы оказались трусливыми паркетными шаркунами.

Выжившие кавалеристы из личной охраны фельдмаршала, оправившись от первого шока, с яростным ревом развернули коней. Они вонзили шпоры в окровавленные бока животных, пригибаясь к конским гривам, чтобы подобраться к нам вплотную и жестоко наказать за ту неслыханную дерзость, которую мы себе позволили. В их глазах мы были покойниками.

Они всё рассчитали правильно… для старой войны. По их логике, разрядив мушкеты, мы остались безоружными. Из гладкоствольных ружей прицельно попасть в несущегося всадника на такой дистанции было физически невозможно — пуля летела куда угодно, только не в цель.

А перезарядка стандартного армейского винтореза занимала до двух минут. За эти сто двадцать секунд тяжелая кавалерия легко преодолела бы разделяющее нас расстояние, с ходу врезалась бы в наш строй, раскидывая людей широкой конской грудью и в капусту рубя тяжелыми палашами тех, кто не успел отскочить. У них были самые что ни на есть реальные шансы смешать нас с грязью.

Их подвела лишь одна деталь: они еще не были знакомы с нашим оружием. Они не знали, что такое нарезной ствол в русских руках, как и пуля, которая не забивается молотком, а свободно проходит в ствол.

— Цельсь! — выкрикнул я. — Пли!

— Бах! Бах! Бах!

Раскатистый грохот разорвал морозный воздух. Почти четыре десятка тяжелых свинцовых пуль со свистом, ввинчиваясь в пространство благодаря нарезам в стволах, ударили навстречу атакующим. Это была не слепая стрельба по площадям. Это была русских стрелков.

Я видел, как шведские всадники, еще секунду назад летевшие на нас лавиной, на полном скаку, словно натолкнувшись на невидимую стену, кубарем полетели в мерзлую, припорошенную снегом землю. Из всего эскорта в седлах удержались не больше четырех человек, да и те тут же отвернули в сторону, ошарашенные тем, как мгновенно и страшно была уничтожена их элита. Для них этот слаженный, убийственно точный залп на запредельной дистанции стал шоком.

Но передышка длилась недолго.

Из распахнутых ворот крепости повалила конница. Это была уже не охрана — на нас выходила полноценная боевая сотня. Они выстраивались в боевые порядки, офицеры гарцевали перед строем, хрипло выкрикивая команды и пытаясь в дыму распознать обстановку.

— Отход! — во всю глотку выкрикнул я, срывая голос.

Никакой паники. Никакой суеты. Синхронно, в едином порыве, словно детали хорошо смазанного механизма, русские бойцы поднялись с колен. Снег хрустел под тяжелыми сапогами. Мы развернулись и слаженным, быстрым шагом, переходящим в бег, стали уходить к лесу, пока шведы еще совещались и выстраивали три ряда в линию.

Пробежав метров сто, я тяжело задышал, резко развернулся на каблуках и вскинул к глазам подзорную трубу. Погоня началась.

Мой взгляд метнулся к заслону. Заслон, который должен был купить нам время, казался пугающе крошечным. Десять человек. Десять смертников, оставленных на верную гибель, чтобы спасти остальных. Остановить сотню летящих в галопе кирасиров десятком бойцов — задача из разряда фантастики. Но у каждого из этой десятки в руках было по два дальнобойных штуцера, заранее заряженных и взведенных. Двадцать выстрелов. Двадцать шансов пустить кровь.

Они ударили первыми.

Дистанция была запредельной — почти пятьсот метров. По всем законам военного времени стрелять с такого расстояния было безумием. Но десять пуль сорвались со срезов нарезных стволов.

И пули нашли цель. В плотно сбитом строю шведской кавалерии образовалась кровавая брешь. Пять или шесть тяжеловооруженных кирасиров были выбиты из седел. Но страшнее всего была не их смерть — падающие на огромной скорости лошади и бронированные тела стали смертельным препятствием для тех, кто скакал позади. Строй смешался. Кто-то споткнулся, кто-то налетел на упавшего товарища. Разгон волны захлебнулся в лязге железа и конском ржании.

— Бах-бах-бах! — тут же, без заминки, заслон выдал второй залп, разряжая вторые штуцеры и закрепляя результат, сея панику в рядах неприятеля.

Шведы дрогнули, но не отвернули. Будь я на месте их командира, движимый холодным рациональным мышлением, я бы остановил атаку. Терять сотню элитных бойцов ради кучки диверсантов, которые ведут войну по каким-то немыслимым, не свойственным этому веку правилам — глупость. Нужно понять же, с чем имеют дело. Но они перестроились и продолжили погоню.

Тем временем наша основная группа уже ворвалась на спасительную опушку леса. Оставленные здесь пятеро коноводов сработали безупречно. Они уже выводили разгоряченных, храпящих животных на открытое пространство. Звери были прекрасны.

В Голландии мы не поскупились, отдав за этих ездовых лошадей целое состояние, а потом провернули настоящую спецоперацию, чтобы переправить их в Пилау. Умные, выученные животные, не боящиеся выстрелов, сами тянулись к своим хозяевам. Впрыгнуть в теплое седло и уйти в лесные дебри — дело десяти секунд.

Но позади…

— Бах! Бах! — продолжали одиночно хлопать выстрелы.

Десять парней из заградотряда. Они не побежали. Они хладнокровно, под стремительно надвигающейся лавиной смерти, перезаряжали свои штуцеры. Отмеряли порох, загоняли пулю в ствол. Они уже похоронили себя в мыслях. Их задачей было собрать как можно больше вражеской крови, продать свои жизни по самому высокому, кровавому тарифу, чтобы мы успели уйти.

Я стоял у стремени своего коня, сжимая поводья. Смотрел на надвигающуюся шведскую сотню, которая была уже в четырехстах метрах от них. Смотрел на дымки, вспыхивающие над позицией моей десятки.

И понял, что не могу их бросить. А еще, что у нас все шансы еще больше пустить кровь шведам.

— Отставить отход! — мой голос хлестнул по опушке, как выстрел. — Зарядить штуцеры!

Никто не задал вопросов. Дисциплина сработала на уровне рефлексов. Бойцы, уже заносившие ноги в стремена, мгновенно опустились на землю. Развернулись.

Да, это был риск. Да, это не входило в план. Но я видел, что из атакующей сотни уже выбито не меньше пятнадцати-двадцати всадников. В военной психологии есть такое понятие — критический уровень потерь. Момент, когда животный ужас перевешивает приказы офицеров и гордость. Его добиться от противника было реально.