Великий реформатор (СИ) - Старый Денис - Страница 21

Но и того, что было, хватило, чтобы сломать вражескую тактику. Штуцерники открыли прицельный огонь по скоплению шведов. Тяжелые пули с визгом врывались в плотную толпу, безжалостно выбивая офицеров и сержантов. Уверенные в своей безопасности шведы не понимали, откуда прилетает смерть. Русские стрелки попросту не давали им возможности перевести дух и организовать солдат для новой атаки.

— Готово! — истошно проорал Чамберс, перекрывая треск штуцеров.

Гордон медленно повернул голову. Он посмотрел на пушку, тяжело покачал головой, сильно сомневаясь, что ствол был основательно и правильно закреплен на этом рассохшемся лафете. Конструкцию могло просто разорвать на куски при выстреле. Но выбора не оставалось.

Генерал попытался сцепить зубы, но разбитая челюсть отозвалась вспышкой ослепляющей боли. Густая кровь непрерывным потоком катилась по лицу, заливая глаза и заполняя пространство внутри стальной кирасы теплой, липкой лужей.

— Пали! — прорычал командующий.

Специально изготовленная для «единорогов» тяжелая картечь уже плотно легла в новаторскую коническую камору. Чамберс не доверил выстрел никому из пушкарей. Он лично выхватил тлеющий пальник и с силой прижал его к затравочному отверстию.

— Ба-Бах! — грохот разорвал перепонки.

Лафет жалобно хрустнул, орудие бешено отпрыгнуло назад, но выдержало. Русского командующего мгновенно заволокло густым, едким облаком сизого порохового дыма. Он не видел, куда пришелся удар. Но, казалось, сама Богородица, заступница земли русской, или же холодный математический гений создателей этого орудия, направили заряд точно в цель.

Особый, широкий разлет картечи из конического ствола накрыл именно то место, где шведы только-только сомкнули ряды для нового броска. Удар был чудовищным. Свинец выкосил кровавую просеку прямо в центре шведского построения. И если этот выстрел уничтожил не всех, то его моральное, парализующее воздействие оказалось абсолютным.

Смерть, прилетевшая в виде стены свинца туда, где они чувствовали себя в безопасности, сломала волю атакующих. Шведы передумали наступать. А сверху, не давая им опомниться, продолжали методично, с сухим треском бить русские штуцеры.

— Отходят! Бегут! — радостно, срываясь на визг, закричал кто-то на стене.

Пороховое облако неохотно сползло в ров. Только сейчас Гордон смог сфокусировать зрение и увидеть картину целиком. Хваленые шведские колонны, которые по всем законам войны уже давно должны были хозяйничать внутри крепости, смешались в панике. Они пятились, спотыкаясь о трупы товарищей, так и не прорвавшись за валы.

На валах повисла тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь стонами раненых.

— Пороху… пороху осталось ровно на два выстрела, ваше превосходительство, — тихо сказал в этой тишине измазанный копотью генерал-майор Чамберс.

Гордон хотел было кивнуть, хотел отдать новый приказ, но горизонт перед его глазами вдруг резко накренился. Цвета померкли, сменившись серой пеленой. Чудовищное напряжение боя и критическая потеря крови взяли свое.

Зрачки старого шотландца закатились, тяжелая кираса потянула вниз, и Патрик Гордон с громким металлическим лязгом рухнул в грязный снег прямо у колес новейшей русской пушки.

* * *

Окрестности Смоленска.

5 декабря 1685 года.

Мы не сразу снялись из-под Пскова. Отойдя на приличное расстояние, наша диверсионная группа намертво затихарилась в густом, неприветливом лесу. И дело было вовсе не в том, что руки до зуда чесались продолжать пускать шведам кровь — хотя чесались, ох как чесались. Мы остались, чтобы воочию убедиться, какой именно результат возымела наша ночная акция.

Результат оказался паршивым.

Скотина Горн выжил. Перелом ноги, скорее всего, несколько сломанных ребер, может еще ссадины и ушибы, но эта шведская гнида цеплялась за жизнь с завидным упорством.

С тяжелым камнем на сердце я гнал своего жеребца прочь от Пскова. Мы спешили в расположение основных русских войск, которые, как донесли мне мои люди, отправленные разведкой сразу после взрыва, должны были концентрироваться где-то в районе Смоленска.

А тяжесть на сердце была связана с тем, что я уже знал правду. Мои самые мрачные предположения полностью подтвердились сутки спустя, когда мы вырезали небольшой разъезд шведских драгун.

Взятый нами языкастый унтер, дрожа над свежей могилой своих товарищей, выложил всё как на духу. Фельдмаршал Горн, даже не вставая со своей скрипучей больничной койки, обезумев от боли и ярости, приказал начать лютовать. Он сорвал свою злобу на тех несчастных пленных русских и местных мужиках, которых ранее согнал в загон, как скот.

Но ничего. Тварь получит свое.

Я отпустил того шведского языка. Не стал по обыкновению убивать. Но перед тем как швед, спотыкаясь и падая, побежал в сторону своих позиций, я всучил ему в руки подарок для командующего. Один из трех свежевыструганных осиновых кольев, которые я лично заготовил накануне.

Куда именно я собираюсь вогнать этот кол Горну, я пока не решил. Логика подсказывала ударить в черное сердце, чтобы покончить с ублюдком раз и навсегда. Но была в этом одна загвоздка — он сдохнет слишком быстро. А я хотел, чтобы перед смертью этот аристократ умылся собственными кровавыми соплями. Чтобы он ползал в ногах, чтобы унизился до такой степени, когда умирает уже не кичливый шведский полководец, а слизь. Бесхребетная, скулящая амеба.

Погода стояла мерзкая, промозглая, балансирующая около ноля. Ночью крепкий морозец прихватывал раскисшую землю коркой льда, но к обеду она оттаивала, превращая дороги в непролазное месиво. Под тяжелыми копытами коней далеко не всегда удавалось нащупать твердую опору, порой животные вязли в липкой грязи по самые бабки. Благо, для этого рейда мы отбирали коней мощных, выносливых, так что, скрипя зубами, но мы справлялись с бездорожьем.

Череда изматывающих переходов длилась три дня. И ближе к вечеру третьего дня мы с огромным, почти детским удовольствием ввалились прямо в грамотно организованную засаду.

Нет, охотились не на нас. Засаду устроили бывшие стремянные казаки под командованием генерал-майора Даниловича-Глебова. Парни получили слух, что буквально вчера по этому тракту прошел разъезд шведских разведчиков, и бравые русские кавалеристы решили их прижучить.

Глядя на их выучку, на то, как споро и бесшумно они взяли нас в кольцо, я лишний раз убедился: наши всадники не только не уступают хваленым шведам, но, пожалуй, дадут прикурить любой кавалерии в Европе. Во всяком случае, во время Австрийского похода эти ребята набрались такого кровавого опыта, что теперь действовали на уровне лучших наемных рот.

Узнав своих, нас пропустили. Я гнал коня без остановки до самого лагеря.

— Где он⁈ — рявкнул я, осаживая взмыленного жеребца прямо перед просторной штабной палаткой командующего. Я даже не стал спешиваться.

Путь мне преградил совсем молодой, безусый пехотный офицер в забрызганном грязью мундире. От моего тона и покрытого копотью лица он растерялся, заморгал и лишь беспомощно захлопал глазами, не находя слов.

— Я спрашиваю, где герцог де Круа⁈ — с нажимом повторил я, нависая над ним с седла.

Глава 9

Смоленск-Новгород.

8–13 января 1685 года.

— Где де Круа? — повторил я вопрос.

Знал уже кое что, как и мнение офицеров-преображенцев, которые зря трепаться точно не будут, что это за такой гусь. А учитывая мое послезнание… Может этот герцог и не откровенно сдал русские войска под Нарвой. Но ведь сдал, сдался, запятнал свое имя. Вояка, ити е мать!

— Т-так… давеча… еще поутру отправили господина де Круа на волю государя… — заикаясь, наконец нашелся паручик.

Мои уши явственно покоробило. В голове два этих слова: «де Круа» и «воля» категорически отказывались стоять в одном предложении. Французский наемник, бросивший армию под Нарвой, и милость Петра? Немыслимо. Впрочем, я быстро одернул себя — это просто сдают нервы после тяжелого рейда.