Великий реформатор (СИ) - Старый Денис - Страница 30

Треск выстрелов нарастал, сливаясь в гул. Судя по звуку, шведы еще не ворвались в деревню. Значит, наши дозорные сработали грамотно: засекли врага загодя и открыли огонь, когда шведский авангард еще даже не помышлял об атаке с ходу, а только проводил разведку. Время у нас было. В лагере сейчас находилось до двух сотен конных бойцов, вооруженных ружьями и винтовками. А еще и бывшие конные, из которых формирую две роты лыжных стрелков.

Во дворе уже храпели кони. Моя личная полусотня — моя гвардия, закованная в броню преданности и дисциплины, — уже строилась, звеня удилами. Я с маху взлетел в седло.

— Вперед! — крикнул я, с силой ударяя коня шпорами по бокам.

Жеребец рванул с места, взметая копытами снежную пыль.

Всё происходящее было закономерно. Шведы не могли вечно терпеть. Они взбесились из-за того, что мы перехватываем каждый их обоз. Из-за непрекращающихся обстрелов их колонн из лесных засад. Из-за наших диверсий, когда калеными пулями и горящими стрелами мы выжигали их мелкие склады — те самые, на которые они раздробили свои припасы, наивно надеясь их спасти.

Ветер со свистом ударил в лицо. Я обернулся к скачущему стремя в стремя Глебу, перекрывая голосом конский топот и грохот пальбы:

— Сколько бойцов по плану вернуться сегодня должны на базу?

— Две сотни, один отряд до полудня, еще один отряд под вечер! — прокричал он в ответ, придерживая свободной рукой съезжающую на затылок шапку. — Отряд еще один с фуражом прибыть должен с минуты на минуту!

Я осадил коня и остановился на первой линии обороны, перекрывавшей единственную расчищенную дорогу — единственный более-менее нормальный тракт, который вел прямо в нашу деревню.

Справа и слева от дороги тянулся хлипкий, промерзший подлесок. Вполне возможно, там и смогла бы продраться неприятельская кавалерия, вот только снега в чаще намело по грудь лошадям, а под ним скрывалась стылая, коварная топь. Всерьез воспринимать угрозу флангового удара конницы через эти буреломы я не стал.

Но на войне береженого Бог бережет: мы всё равно щедро усеяли этот подлесок волчьими ямами, расставили несколько смертоносных самострелов-ловушек и обрушили поперек троп толстые стволы деревьев так, чтобы без топоров и долгих часов работы завалы было не разобрать.

И теперь работать там могут только лыжники. Так что шведам, если они хотели быстро и с ходу решить с нами вопрос, оставался только один путь — переть в лоб по расчищенной дороге, ширина которой составляла не больше трех-четырех саженей.

Я стоял в стременах, всматриваясь в серую полосу тракта, и краем глаза косился на наши замаскированные позиции. Достаточно было просто накинуть на пушечные стволы припасенные куски белой материи, и всё — издали, на фоне снегов, артиллерии было совершенно не видно. Наступающий враг мог разглядеть впереди лишь хлипкий заслон, в котором топталось не более четырех десятков бойцов. Приманка.

Зная шведов, я ни секунды не сомневался: они без колебаний пожертвуют пятью-шестью десятками своих солдат, лишь бы смять этот хилый заслон и с ходу ворваться в лагерь. Сильный враг нам достался. По моим меркам, куда как более опасный, упорный и дисциплинированный, чем османы или гонористые поляки.

В этот момент со стороны тракта донесся глухой, предсмертный лязг стали и разрозненные выстрелы. Первый наш заслон — а вернее, дальний секрет, выставленный в полуверсте от лагеря, — был только что смят передовым шведским разъездом.

Я скрипнул зубами, сжимая в руке эфес сабли. Нашим дозорным, судя по звукам, все-таки удалось первыми открыть огонь по шведам. И сделали они это не столько для того, чтобы положить как можно больше неприятеля — силы были слишком неравны, — сколько ради того, чтобы поднять тревогу.

Чтобы дать нам, здесь, на основном рубеже, эти драгоценные минуты для организации обороны. Если бы не этот долг, парни могли бы просто бросить позиции, скользнуть в спасительный лес и остаться в живых. Но нет. Мои люди приняли бой и стояли до конца. Теперь они полегли там, в снегу, все до единого.

Но я был уверен: их смерти не напрасны. Они пустили шведам первую кровь, выбив из седел десятка два закованных в сталь кирасир. А это уже немало, даже если учесть, что к нам прорывалась армада в семь сотен сабель.

— Пехота! Шведская пехота идет! Три сотни! — истошно заорал впередсмотрящий, перекрывая гул ветра.

На самой высокой, вековой ели, стоявшей прямо у дороги, мы оборудовали наблюдательный пункт. К стволу была приколочена прочная дощатая конструкция, больше похожая на гигантское воронье гнездо, но изрядно укрепленная толстыми плахами от шальных пуль. Там круглосуточно мерз часовой, обязанный реагировать на любое движение на тракте.

Я зло прищурился на верхушку ели. Мне еще предстояло провести жесткое дознание и выяснить, какого дьявола этот дозорный на дереве не разглядел приближающуюся вражескую колонну раньше, чем это сделали смертники из передового секрета! Но сейчас было не до трибуналов. Поиск виноватых и раздача плетей хороши только тогда, когда пороховой дым рассеется и пушки остынут. Иначе эта поспешность в бою ни к чему хорошему не приведет.

Шведы накатывались по тракту плотной, уверенной массой. Пехотинцы стояли в стороне, да и не смогли бы они в снегах Острия их пик блестели в скудном зимнем свете. Они перли вперед, ослепленные яростью и уверенностью в своей силе, ведь перед собой они видели лишь жидкую цепь из четырех десятков моих стрелков.

И, разумеется, эти закованные в дисциплину европейские вояки в упор не заметили, как прямо сейчас по глубокому снегу, обходя будущее место бойни с обоих флангов, бесшумно скользят две маневренные группы русских диверсантов.

На лыжах.

Да, совсем недавно у нас появилось такое специфическое подразделение. Лыжи мы мастерили прямо здесь, в лесах, на скорую руку. Конечно, это была сплошная кустарщина. Доски грубые, тяжелые, и даже обильно смазанные медвежьим салом, они скользили по насту не так уж хорошо.

Но главное — они ехали! Держали бойца на снегу, не давая ему провалиться по пояс. А уж наладить нормальное производство, обстругать их как следует и довести до ума крепления, чтобы они не спадали с сапог в самый неподходящий момент, мы со временем сможем.

Глядя на то, как белые тени моих бойцов растворяются в подлеске, охватывая шведскую колонну в клещи, я невольно усмехнулся. Надо будет обязательно зафиксировать сегодняшний день в полковом журнале. И в истории. Как первый в семнадцатом веке документально подтвержденный случай массированного использования диверсионных отрядов боевых лыжников.

Или я не прав, и подобные летучие отряды уже существовали когда-то в Древней Руси? По логике вещей, так оно и должно было быть. В наших-то снегах! То, что продиктовано самой логикой выживания, люди, как правило, изобретают задолго до того, как об этом напишут в ученых трактатах. Но если это древнее искусство маневренной зимней войны и было забыто, то именно эту оплошность истории я сейчас, как главный прогрессор Российской державы, собирался исправить. Свинцом и порохом.

— Четыре сотни метров! — напряженно выдохнул стоящий рядом Глеб Венский, не отрывая взгляда от тяжелой медной подзорной трубы.

Я с мрачным удовлетворением покосился на своего адъютанта. Приятно, черт возьми, когда хоть кто-то из офицеров начинает уверенно использовать внедряемую мной новую метрическую систему! Со скрипом она приживалась в войсках, но именно в такие критические моменты, когда счет идет на мгновения, становилось ясно: сажени и аршины для точной стрельбы годятся куда хуже метров.

— Триста метров! — вдруг рявкнул Венский, резко оторвавшись от трубы и вперив в меня горящий, требовательный взгляд.

Я лишь хищно усмехнулся одними губами и коротко, жестко кивнул. Пора.

Глеб тут же выхватил из ножен саблю, и сталь хищно лязгнула на морозе. Венский сам начал отдавать команды застрельщикам, а я остался стоять чуть позади, словно сторонний наблюдатель. Впрочем, вмешиваться не было нужды: всё, о чем я сейчас думал, всё, что собирался приказать сам, мой адъютант выполнял безукоризненно. Ни один поступок Венского не противоречил моей тактике.