Великий реформатор (СИ) - Старый Денис - Страница 32

— Готово! — прокричали артиллеристы-преображенцы у двух крайних орудий.

Спустя еще секунд двадцать доложили остальные: вся батарея была перезаряжена.

Вот что значит выучка «универсального солдата»! Их взращивали в моей специальной школе в Преображенском и на тренировочных базах в моей усадьбе. По сути, моя личная частная военная компания постепенно становилась элитой государственной армии. Вопрос лишь времени, когда эти закаленные бойцы окончательно интегрируются в русскую армию в чине офицеров и инструкторов.

Я перевел взгляд на Глеба. Венский стоял ни жив ни мертв. Он смотрел вытаращенными, завороженными глазами на ту бойню, что мы устроили, на кровь, которая прямо сейчас тонкими, исходящими паром ручейками стекала по белому снегу в нашу сторону. Он должен был сам отдать эту команду. Он обязан был это сделать! Но я понял, что парень сейчас просто не может выдавить из себя ни слова.

Понимая, что если волкодава еще щенком не заставлять рвать волков, то он никогда не станет матерым вожаком, я всё же пожалел его в этот раз. И взял этот грех на свою душу.

— Пали! — жестко и безжалостно скомандовал я.

Второй сплошной залп картечи в упор окончательно поставил кровавую точку в этой атаке.

Если бы не эти внезапно обнажившиеся пушки, если бы они не были до последнего момента скрыты под маскировкой, у шведов были бы все шансы нас смять. Они ведь шли на четыре десятка стрелков. Пусть и вооруженных смертоносными нарезными штуцерами, но всего лишь горстку пехоты. Шведская масса просто задавила бы нас числом, прорвалась через узкий тракт, а потом, вырвавшись на оперативный простор внутри деревни, устроила бы такую же жестокую резню среди наших раненых и тыловиков.

Но мы оказались хитрее. И безжалостнее.

А теперь оставшиеся в живых — не больше сотни шведских кавалеристов, израненных, ошалевших от грохота и вида разорванных в клочья товарищей, — побитыми собаками уходили прочь, скрываясь за поворотом тракта. Я на секунду задумался о том, чтобы бросить им вдогонку свежий отряд и добить бегущих. Да, возможно, так и следовало поступить. Но лишь после того, как я точно пойму: вся ли задумка шведов потерпела крах, или в их рукаве припрятан еще один козырь, призванный испортить нам настроение?

— Бах! Бах-бах!

Сухие, хлесткие выстрелы донеслись с противоположного, западного края нашей базы, там, где деревня практически врастала в глухой лес.

— Завершай здесь, Глеб! — бросил я адъютанту, на ходу впрыгивая в седло и подхватывая поводья. — А я отправляюсь посмотреть на тех гостей, что пожаловали к нам с черного хода!

Вот она и раскрылась, вражеская задумка! Нас брали в классические клещи. Только теперь было не до конца ясно, чего ожидать.

Глава 13

Новгород и его окрестности.

Середина января 1685 года.

Опасность оставалась. Противника все еще сильно больше, чем моих войск тут, на базе. Но это соотношение, если тянуть время, могло меняться и быстро. Придут некоторые отряды с рейдов и тогда еще посмотрим. Впрочем, смотреть можно уже и сейчас.

С востока, судя по всему, подходила шведская пехота. Издали, сквозь лесную чащу, виднелись синие мундиры — роты две, не больше. Основной ударный кулак — элитную кавалерию — мы только что перемололи в фарш. И я сильно сомневался, что пехота теперь решится сунуться в то самое дефиле, где снег превратился в алое месиво и где даже пешему человеку было бы сложно пробраться между грудами изувеченных тел и конских туш.

Я оставлял восточный фланг со спокойной душой. Психологический перевес был полностью на нашей стороне: пехота без кавалерийской поддержки на пушки не попрет. Тем более, что у самих шведов артиллерии в этом рейде не было — они делали ставку на мобильность, выслеживая нас конными разъездами.

Преимущество наше, точной численности моего гарнизона враг не знает. Я почти не сомневался, что сейчас шведские командиры думают не о том, как продолжить с нами сражение, а о том, как бы с минимальными потерями из него выпутаться.

Я пришпорил коня, галопом несясь по деревенской улице. Но, как я ни гнал жеребца, как ни вслушивался в морозный воздух, с западной окраины больше не донеслось ни единого выстрела.

Странно. Как будто кто-то из дозорных пальнул со страху по мелькнувшей тени, а теперь воцарилась глухая тишина. Но чутье, выкованное в десятках боев, подсказывало: тихо быть не может. На западной заставе что-то происходит.

Я осадил взмыленного коня у крайних изб.

— Что здесь⁈ — рявкнул я, спрыгивая в снег и подходя к молодому ротмистру, чей отряд, судя по всему, прибыл на базу в самый разгар веселья на восточном фланге.

— Да шведская пехота переговоров запросила, ваше превосходительство, — ротмистр недоуменно пожал плечами, указывая рукой в сторону опушки. — Барабанщиков своих послали.

Я хмыкнул. Ну да, в этом времени роль первых парламентеров, затравщиков для будущих переговоров, всегда играли именно полковые барабанщики. Их отправляли вперед, чтобы просто договориться о самой возможности диалога. Если офицер видит идущего барабанщика без конвоя — он обязан понимать, что это переговорщик. Убивать его считалось не то чтобы противозаконным — на войне законы не писаны, — но делом крайне безнравственным, бесчестным и в приличном европейском обществе неприемлемым.

Именно поэтому пальба и прекратилась. Из леса, где явно укрывалось немалое количество вражеской пехоты, вышли двое. И теперь эти барабанщики в нелепых для русской зимы треуголках, тяжело переступая ногами, брели в нашу сторону. Не на конях, а в пешем порядке. По целине.

Мои бойцы, сидящие в окопах, откровенно ржали над этими военными музыкантами. Шведы выглядели комично: они то и дело проваливались в сугробы по самый пояс, смешно вскидывая руки и отчаянно балансируя, чтобы не рухнуть лицом в белоснежное зимнее одеяло.

Больше выстрелов не звучало ни на одном из флангов. Я на всякий случай отправил два конных разъезда проверить периметр базы — вдруг где-то затаился еще один сюрприз? Но нет. Тишина и спокойствие. Как будто и не было никакой бойни полчаса назад.

Словно можно прямо сейчас идти обратно в избу, требовать у Александра свежую порцию кофе, да еще и прикрикнуть, чтобы булочек каких-никаких испек. Хотя нет… по пирожкам у нас Алексашка Меншиков главный специалист, это его стихия.

Прошло еще не меньше получаса, пока эти несчастные, вымотанные снегом шведские барабанщики наконец-то добрались до наших позиций. И прежде чем предстать передо мной, они были досмотрены моими гвардейцами с пристрастием, до крайней степени унижения, на предмет скрытого оружия. И только потом их, запыхавшихся и красных от мороза, подвели ко мне.

— Барон фон Штиг предлагает свою шпагу, верность и честь русскому царю, — стуча зубами от холода, выдохнул заученный текст один из барабанщиков. — Он признает, что совершил ошибку, когда доверился шведскому фельдмаршалу. Но так как барон еще не успел принести присягу шведскому королю, он готов хоть сегодня, хоть прямо сейчас присягнуть государю Петру Алексеевичу в вашем присутствии и поцеловать на том Святое Евангелие. Ну и продолжить воевать на правильной стороне войны.

Я просто опешил от этой наглости. Я натурально обалдевал от этих европейских чудаков с их извращенным пониманием воинского долга. А ведь на полном серьезе мне сейчас заявляется эта чушь!

Некий барон, нанявшийся на русскую службу, при первой же опасности переметнулся к врагу. Успел повоевать против нас, убил какую-то часть защитников Новгорода, наверняка еще и вдоволь поиздевался над мирными жителями при грабежах… А теперь он на голубом глазу, искренне не понимая, что натворил, предлагает мне свою шпагу и «верность»!

— Передай своему барону, — ледяным тоном чеканя каждое слово, произнес я, — что сперва он, как и все прочие иноземцы, перешедшие на службу к шведам или принимавшие участие в боях на их стороне, сдаст оружие. Вы все отныне в статусе военнопленных. А уже после ваша судьба будет решаться в отдельном порядке. Если этого не произойдет, то я, как представитель воли его царского величества, не намерен ни в коей мере щадить немецких офицеров, нарушивших пусть пока и не клятву на кресте, но свое честное офицерское слово.