Великий реформатор (СИ) - Старый Денис - Страница 43

— Ба-бах! Ба-бах! — несколько десятков тяжелых ручных гранат, пущенных меткой рукой, покатились по ступеням и с оглушительным грохотом разорвались прямо в ногах плотно сбитой толпы наступающих.

Осколки чугуна и камня брызнули во все стороны, увлекая десятки шведов в долгое, мучительное путешествие в ад. Атака захлебнулась в криках покалеченных.

— БУУУМ! — вдруг содрогнулась сама стена.

Это рявкнула одна из тех самых крепостных пушек, что русские успели развернуть вовнутрь. Тяжелое ядро с воем пронеслось над головами сцепившихся на лестнице людей и с жутким треском вломилось в крышу длинного здания, подозрительно похожего на главную казарму. В ночное небо взметнулся столб пыли и искр.

А в это время, содрогая землю тяжелым солдатским шагом, к распахнутым воротам Риги неумолимо приближались основные русские полки.

На лестничных маршах творился кромешный ад. Скользкие от свежей крови и вывалившихся внутренностей каменные ступени превратились в непроходимую бойню. Полковник шведской гвардии Генрих Гастфер, потерявший в сумятице шляпу и парик, с перекошенным от ярости и отчаяния лицом гнал своих солдат наверх. Он хрипел, размахивая тяжелой шпагой, рубил воздух и чужих, и своих, пытаясь прорвать этот проклятый русский заслон.

— Framåt! (Вперед!) Во имя Короля! — срывая голос, кричал Гастфер, бросаясь в штыковую на выставленные сверху трофейные алебарды.

Но сверху, из клубов порохового дыма и темноты, на них обрушилась безжалостная стена щетинистой стали. Русский воин чье лицо было черно от копоти, с диким рыком всадил протазан прямо в грудь шведского полковника.

Гастфер поперхнулся кровью, его глаза расширились от неверящего ужаса. Он тяжело осел на ступени, увлекая за собой еще двоих солдат, и захлебнулся собственным криком под тяжелыми сапогами своих же отступающих людей. Командир пал, и последняя осмысленная атака гарнизона на стены окончательно захлебнулась в панике.

Тем временем в самом сердце города царила агония.

Временно назначенный генерал-губернатором Риги, старый и опытный служака граф Нильс Штромберг, выскочил на крыльцо своей резиденции в одном накинутом поверх ночной рубашки камзоле. Холодный ветер ударил ему в лицо, но Штромберг не почувствовал холода. Он почувствовал запах. Запах горящего города, горелого мяса и жженого пороха.

То, что он увидел, сломало в старом генерале стержень непоколебимой шведской гордости. Гордая, неприступная Рига, твердыня Карла XI, пожирала сама себя изнутри.

На ратушной площади конница Будько устроила кровавую карусель. Русские конные рубили с плеча сонных, полуодетых каролинеров, пытавшихся хоть как-то построиться в каре. Лошади топтали людей, звон клинков сливался с воплями женщин и истошным плачем детей в запертых домах. Рижане в ужасе приникали к окнам, видя, как тени конных мечутся в отсветах пожаров, словно всадники Апокалипсиса.

Но самым страшным для Штромберга стал звук, донесшийся со стороны его собственных, неприступных крепостных стен.

— БУУУМ! БУУУМ! — с интервалом в секунду рявкнули еще два тяжелых крепостных орудия.

Русские окончательно овладели батареей и теперь в упор, прямой наводкой, расстреливали шведские резервы, запертые в узких улочках. Картечь косила людей десятками, разрывая тела на куски, превращая стройные ряды королевской пехоты в кровавое месиво из оторванных конечностей и перебитых мушкетов. Снаряды крушили черепичные крыши, обрушивая горящие балки прямо на головы мечущихся внизу солдат.

И тут Штромберг поднял взгляд к главным воротам.

Сквозь арку, подсвеченную багровым пламенем полыхающей кордегардии, в Ригу входил русский Молох. Тысячи. А страх фантазировал и до десятков тысяч.

Темно-зеленая река штыков текла в город, заполняя собой всё пространство. Мерный, чеканный шаг наступающей пехоты заглушал даже стоны раненых. Это была уже не дерзкая вылазка. Это был конец.

Старый генерал-губернатор опустил плечи. Его руки, помнившие множество славных побед, бессильно повисли вдоль тела. Он смотрел, как на крепостном флагштоке, в неверном свете занимающегося холодного рассвета, чьи-то руки безжалостно обрубают канаты. Желтый крест на синем фоне — гордый флаг Швеции — дернулся и тряпкой рухнул вниз, прямо в растоптанную кровавую грязь крепостного двора.

— Прикажите трубить отбой… — голос Нильса Штромберга дрогнул и сорвался на старческий шепот, когда он обратился к бледному, как смерть, адъютанту. — Бросайте оружие. Город пал. Боже, спаси наши души, ибо Рига теперь русская.

Над пылающим, растерзанным городом, прорезая грохот выстрелов, тоскливо и надрывно запел шведский горн, возвещая о капитуляции. А навстречу ему, со стороны залитых кровью крепостных стен, уже летело раскатистое, многотысячное, торжествующее русское «Ура!», от которого дрожали стекла в уцелевших окнах. Ночь закончилась. Начиналась новая эпоха.

Преображенское.

3 февраля 1685 год.

— «…намереваешься ли ты, пёс шелудивый, продолжать учить меня⁈» — с выражением, смакуя каждое слово, прочитал я вслух концовку послания Петра.

— Мальчишка, — тихо пробурчал я себе под нос, начиная неспешно собираться в путь.

— Ты к царю? — буднично спросила Анна, подавая мне теплый суконный камзол. В ее голосе не было ни страха, ни удивления. Она слишком хорошо знала и меня, и наш стиль общения с государем.

— Да. Поеду нравоучать, — усмехнулся я, застегивая тяжелые пуговицы.

Уже скоро мои сани, скрипя полозьями по укатанному снегу, подъезжали к дворцу государя в Преображенском. Здесь, несмотря на трескучий мороз, вовсю кипела грандиозная стройка. По всей видимости, Преображенское в этой реальности станет тем же, чем в моей прошлой, иной реальности, стала Гатчина для Павла. Своеобразный жесткий военный городок, плац-парад, с центром в красивом европейском дворце, окруженном парковой зоной.

В самой концепции я не видел ничего плохого. Но вот только решительно не понимал, как государь может жить и работать в таких чудовищных условиях. Вокруг непрерывно всё гремело, стучали топоры, визжали пилы, надрывно кричали десятники. Здесь было невозможно не то что выспаться, но даже спокойно поговорить, если не закрыть наглухо ставни. Благо, что сейчас стояла зима, и толстые окна сберегали тишину кабинетов. А как они выживают тут летом? Пыль, гнус, матерная ругань сотен мужиков… А стройка ведь не закончится еще пару лет, аппетиты у Петра Алексеевича только растут.

У тяжелых резных дверей царской приемной меня перехватил Андрей Матвеев. Выглядел дипломат откровенно скверно: под глазами залегли тени, парик слегка сбился набок.

— Тебя ждут… И ради всего святого, будь благоразумным сегодня, — шепнул он, с тревогой заглядывая мне в глаза.

Я кивнул и взялся за бронзовую ручку двери. Краем глаза, уже отворачиваясь, я успел заметить, как Матвеев-младший торопливо, мелким крестом перекрестил мою спину.

— Царь гневаться изволил с самого утра, — виновато пояснил он свой жест, заметив мой насмешливый взгляд.

Матвеев мог бы и не уточнять. Из-за массивных дубовых дверей в этот самый момент доносились звуки, грохот швыряемой мебели и яростные крики, которые вряд ли можно было спутать с чем-то иным, кроме как со знаменитым петровским припадком бешенства.

— Уда гангренная! Хрен моржовый!! — истошно неслось из кабинета Петра Алексеевича, сопровождаемое звоном бьющегося стекла.

Я невольно хмыкнул. Второе ругательство, насколько я помнил из своей прошлой жизни, в русском языке должно было появиться значительно позже. По крайней мере, в эту эпоху я его от местных еще ни разу не слышал. Видимо, лингвистический гений государя в состоянии крайнего аффекта способен был опережать время.

Ну, а то, что Матвеев меня перекрестил, — это, пожалуй, было весьма впору. Я толкнул дверь и шагнул в логово разъяренного льва.

Глава 18

Преображенское.

4 февраля 1685 года.

Удар… Уворачиваюсь, тяжелая трость пролетает мимо.