Великий реформатор (СИ) - Старый Денис - Страница 45

Я вздохнул. Объяснить человеку конца семнадцатого века основы эффективного государственного менеджмента и бюрократической оптимизации было сродни попытке научить медведя высшей математике. Но этот «медведь» был гениален от природы.

Я взял со стола чистый лист толстой голландской бумаги, макнул гусиное перо в чернильницу.

— Смотри сюда, мин херц, — я нарисовал на листе большой бесформенный круг. — Вот твое государство. А вот твои Приказы.

Я начал хаотично рисовать внутри круга пересекающиеся овалы. — У тебя сейчас больше сорока Приказов. И каждый из них — это государство в государстве. Пушкарский приказ сам собирает подати со своих земель, сам судит своих людей, сам закупает медь. Поместный приказ делает то же самое со своими. Разбойный приказ лезет в дела Стрелецкого. Никто не знает, сколько в казне денег в единый момент времени! Потому что у каждого Приказа своя кубышка.

Я поднял взгляд на Петра. Он смотрел на лист не мигая.

— Если ты захочешь завтра начать большую войну, Петр Алексеевич, и спросишь: «А сколько у нас пушек, сухарей и денег?», твои дьяки будут считать полгода. И в итоге соврут. Потому что в этой мутной воде Приказов воруют так, что тебе и во сне не снилось. Воруют на закупках сукна, воруют на недовесе пороха, воруют на мертвых душах в полках.

— И что ты предлагаешь? — голос Петра стал тихим, рычащим. Он ненавидел казнокрадов до зубного скрежета, и мои слова били в самую больную точку.

— Разделение, — глаза Петра загорелись азартом хищника, почуявшего добычу. — Чтобы воровать сложнее было. Чтобы один собирал, а другой тратил.

Петр откинулся в кресле, глядя в потолок, на котором плясали отсветы от изразцовой печи. Он молчал долго, переваривая услышанное. Я не торопил его. В этот момент в его голове ломались вековые устои Московского царства и рождалась та самая Империя, ради которой я и затеял эту смертельно опасную игру.

— Гладко стелешь, Егор Иванович, — наконец произнес государь, опуская на меня потяжелевший взгляд. — На бумаге всё у тебя складно выходит. А люди? Где я тебе людей возьму для твоих Коллегий? Дьяки-то старые останутся! Те же воры, только в новые избы пересаженные.

— А для этого, Петр Алексеевич, во второй части папки лежит проект Табели о рангах, — мягко, но уверенно парировал я. — Мы сломаем местничество. Отныне чин будет даваться не за то, что твой прадед с царем на одном горшке сидел, а за личные заслуги, выслугу лет и ум. Сделаешь так, что любой смышленый дворянин, хоть из низов, если покажет рвение и пользу державе, сможет дослужиться до генерала.

— Как ты? — усмехнулся царь.

— Как я, — ответил я, хотя понимал, то это уже противоречие.

Ведь я подыматься по службе стал еще до принятия «Табеля о рангах».

Царь встал. Снова начал мерить шагами кабинет, заложив руки за спину. Полы его камзола резко взметали воздух на разворотах.

— Значит, старое — под корень. Новое — по чертежу твоему строить, — бормотал он себе под нос. — Деньги в один котел… Проверки жесткие… Умных да верных престолу к делам приставить…

Он резко остановился напротив меня. — А жалованье? Ты в бумаге своей пишешь — платить им жалованье большое из казны! Зачем? Всю жизнь на кормлении сидели дьяки! Сами с челобитчиков брали.

— Потому что «кормление» — это узаконенное взяточничество, мин херц! — я не выдержал и тоже повысил голос, переходя в наступление. — Если государство не платит чиновнику достаточно, чтобы он мог кормить семью, чиновник возьмет свое сам. И возьмет в три раза больше! И судить будет не по закону твоему, а по тому, кто барашек в бумажке толще занес! Хочешь требовать честности под страхом смерти? Изволь сперва обеспечить достойный оклад. И вот тогда — за малейшую взятку — клеймо на лоб, рвать ноздри и на каторгу! Без жалости!

Кабинет погрузился в звенящую тишину, прерываемую лишь треском березовых поленьев в печи. Петр смотрел на меня в упор. Я видел в его глазах борьбу. Борьбу человека, привыкшего рубить сплеча и решать всё самому, с пониманием того, что государственная машина усложнилась настолько, что ручным управлением и одной только царской дубинкой ее уже не сдвинуть. Ей нужны шестеренки, пружины и четкий балансир.

Внезапно Петр коротко, зло рассмеялся.

— Ну и хитёр же ты, лис. Всё просчитал. Каждую копейку государскую прикрыл.

Глаза царя сузились в хищные щелочки.

— Раз ты эту кашу заварил, тебе ее и расхлебывать. Назначаю тебя главным обер-ревизором при учреждаемом Сенате. Даю тебе полномочия казнить и миловать в делах казенных без моего особого утверждения. Собирай людей, пиши уставы, ломай старые Приказы. Но запомни… — палец Петра уткнулся мне в грудь, прямо напротив сердца. — Если через три года эта твоя «машина» не заработает как часы, если армия моя перед шведом останется без сухарей и пороха из-за твоих новых порядков… Я те сто тысяч рублев из тебя по копейке выдавлю. А потом голову срублю. Лично. На Красной площади.

Он отстранился, расплываясь в широкой, жутковатой улыбке.

— Понял меня, учитель?

Я медленно поднялся со стула, одернул камзол и посмотрел в эти безумные, гениальные глаза монарха, готового перевернуть мир.

— Понял, государь. Значит, завтра же начнем аудит всея Руси. Пощады казнокрадам не будет.

Я медленно встал, взял папку, более-менее аккуратно сложил разворошенные листы и посмотрел, о чем вообще идет речь.

А ведь эта папка — это Новая Россия. Сразу три великие реформы покоились в этом кожаном переплете, и я втайне горячо надеялся, что все три будут приняты без купюр. Однако, когда я стал листать плотные бумаги, то с замиранием сердца увидел на них размашистую подпись государя и оттиск его личной печати. Да, не было печати государственной, но, думаю, это лишь техническая формальность. После такой росписи дело считалось решенным.

Первая реформа, ради которой я плел интриги и устраивал целые политические игрища, чтобы выбить хоть какое-то согласие из упертого боярства, — это Табель о рангах. На мой взгляд, подобная реформа являлась одной из самых важных и успешных за все время исторического правления Петра I. Да, в будущем этот Табель подвергался корректировкам, но стальной каркас оставался неизменным веками.

В сугубо сословном, закостенелом обществе российской державы Табель о рангах предоставлял даже не одно «окно возможностей», а целую парадную лестницу для социальной мобильности. Главный принцип рубил вековые устои: если ты будешь служить государству верой и правдой, если отличишься умом и шпагой — ты обязательно получишь дворянство, кем бы ни был твой отец.

Единственное важное дополнение, которое я лично внес в этот документ, касалось высших чинов. Отныне Действительный тайный советник получал личный графский титул, который нельзя было передать по наследству — титул умирал вместе с заслуженным сановником. А вот Действительный статский советник получал титул баронский, и если он дослуживался до тайного советника, то баронство становилось наследственным. Но с одной жесткой оговоркой: наследники новоиспеченного барона обязаны быть грамотными и приставлены к государевой службе. Не служишь — лишаешься привилегий.

А в остальном Табель о рангах был таким, каким его и придумал в иной реальности Петр Алексеевич.

Второй реформой вводились Министерства. Здесь я шагнул куда шире и радикальнее Петра из моего прошлого. В иной реальности царь утвердил Коллегии — неповоротливые, с расплывчатой коллективной безответственностью. Сейчас же я предлагал Петру Алексеевичу Министерства по тому самому принципу единоначалия, как они были внедрены Александром I. И в таком виде они благополучно просуществовали вплоть до моей смерти в будущем. Каждый министр отвечает головой за одно конкретное направление. С него строгий спрос, он пишет стратегию развития, которая принимается государем или летит в печь вместе с карьерой министра.

Ну и третья реформа, описанная в этой пухлой папке, — новое административно-территориальное устройство всей страны. Губернии.