Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 25

Да и не нужно нам больше! Чем больше мы будем его производить, тем сильнее упадет его эксклюзивность. К тому же процесс всё равно не из дешевых. Натрий, изобретенный англичанином Гемфри Дэви всего три с половиной года назад (в 1807-м), по определению не может стоить дешево. Хотя, с другой стороны, сам изобретатель сейчас сидит в своем Королевском институте и наверняка ломает голову, кому бы сбыть эту химическую диковинку, вспыхивающую в воде, хоть за какие-то вменяемые фунты стерлингов, ведь промышленного применения натрию пока нет.

Так что с жалкими двумя килограммами алюминия в месяц мы сможем сделать гениальный коммерческий ход. Мы не станем продавать его слитками. Мы создадим эксклюзивную линию одежды для высшего света Петербурга! Роскошные сюртуки и амазонки, где главным украшением станут эти самые «небесного серебра» застежки, пуговицы и запонки.

А еще к этой линейке одежды можно сразу, опережая время, придумать и внедрить прообраз застежки-молнии или хотя бы изящные карабины и крючочки нового типа, которые гарантированно станут писком столичной моды.

В целом, сейчас такая эпоха, что изобретение чего-либо кардинально нового — будь то неведомый металл или невиданный механизм — моментально привлекает маниакальное внимание высшего общества. Это всегда становится модой, манией. А то, что недоступно другим (из-за астрономической цены и малого тиража), всегда придает вещи сакральную ценность.

А если ко всему этому великолепию подключить еще и грамотную рекламу (которую в газетах вроде «Московских ведомостей» просто необходимо будет проплатить)? Если через светские салоны пустить определенные слухи о мистических, скажем, «очистительных» свойствах нового металла? Шепнуть нужным фрейлинам, что ношение алюминиевой броши спасает от мигреней, сглаза, дурной крови и, прости Господи, от греховных мыслей? Да в это поверит весь императорский двор!

Казалось бы, на дворе просвещенный девятнадцатый век. Но люди с университетским образованием, свободно читающие Вольтера в подлиннике, с не меньшим упоением верят в магнетизм, вызов духов, сглаз и лечебные заговоры.

Впрочем, чему я удивляюсь? В моем покинутом будущем, на исходе двадцатого века, тоже хватало дипломированных болтунов, рассказывающих с экранов телевизоров о том, что они способны «заряжать» воду пассами рук. И было такое массовое помешательство, что сперва весь Советский Союз, а потом и всё постсоветское пространство послушно ставило трехлитровые банки перед кинескопами, пило эту «заряженную» воду и свято верило, что теперь все их болезни, от язвы до энуреза, уйдут в прошлое. Человеческая природа не меняется.

— Только лишь за этим вы ко мне пришли, сударь? С этим алхимическим прожектом? — прищурившись, неожиданно прервал мои размышления купец Пастухов.

— Нет, Петр Максимович. И вы об этом прекрасно знаете, — я усмехнулся, глядя ему прямо в глаза.

— Знаю, — он медленно кивнул, барабаня пальцами по подлокотнику своего нелепого кресла. — Видите ли, ваша персона в последнее время в Ярославле стала весьма и весьма заметной. И то, что вы делаете, обсуждается всеми, от Гостиного двора до губернаторской канцелярии. Так что же вам от меня нужно? Помещение для ваших… разбойничьих недорослей?

— Нет, таких не имеем. А вот для заблудших душ обитель с выбором честного пути… Вот это нужно, — ответил я, защищая, чем и буду заниматься всегда, своих учеников.

У Пастухова же на самой окраине Ярославля, за старым земляным валом, у леса и реки есть большой деревянный дом, сильно смахивающий на солдатскую казарму. Он пустует уже который год. Я знал это место. Там нужно полностью перекладывать печь, делать хоть какой-то косметический ремонт, чтобы избавиться от сырости и плесени, завезти кровати и хоть какую-то примитивную мебель…

М-да. Работы предстояло много. Но если моих подопечных парней срочно не поселить под одну крышу, если не приставить к ним строгих, но справедливых надзирателей из отставных унтеров, ничего путного не выйдет. Улица возьмет свое. И уже скоро, год-два — и Ярославль получит два, а то и три десятка молодых, отпетых бандитов, промышляющих кистенем в темных переулках. Я не мог допустить подобного.

В моем будущем у меня всегда сердце кровью обливалось, когда я видел молодых ребят, осознанно выбирающих путь криминала. Безысходность, нищета и абсолютное отсутствие хоть каких-то перспектив в жизни — вот фундаментальная причина такого выбора во все времена, хоть в двадцатом веке, хоть в девятнадцатом.

— Добро, забирайте, господин Дьячков, тот дом на окраине. Он мне без надобности пока, — Пастухов тяжело вздохнул, словно отрывал от сердца золотой рубль. — Но за эту уступку вы должны мне также оказать одну любезность.

Купец прищурил глаза, которые вмиг из благодушно-купеческих превратились в острые, цепкие буравчики — верный индикатор готовящейся хитрости или подвоха.

— Что это за диковинная конструкция стоит на заднем дворе у трактирщика Самойлова? — вкрадчиво поинтересовался он. — И главное: не без вашей ли помощи этот пройдоха начал гнать такие спиртовые товары, что половина благородного собрания теперь только к нему и ездит?

Экий ушлый! Слухи по Ярославлю летят быстрее, чем почтовые тройки.

— Прошу простить, Петр Максимович, — я развел руками, напустив на лицо выражение самого искреннего сожаления. — Но это мои личные договоренности с господином Самойловым. Я дал ему слово: до того момента, как будет полностью погашен мой долг перед ним, более никто в городе, и даже в губернии, не станет пользоваться чертежами моего перегонного аппарата.

Я старательно изображал эмоции, показывая, что очень, ну просто невыносимо сожалею о таком досадном обстоятельстве, не позволяющем мне услужить столь уважаемому человеку, как Пастухов.

Хотя, если честно, в глубине души я действительно сожалел. Ведь если говорить начистоту, слово «честность» — это последнее, что можно было применить к нашим с Самойловым отношениям.

Прошло всего лишь две недели с того момента, как на его заднем дворе под строжайшим секретом был собран мой ректификационный аппарат колонного типа. Как раз подошла брага (которая потребовала лишь некоторой модернизации рецептуры и была поставлена заранее). И вот, буквально на днях, дистиллят двойной очистки, лишенный сивушных масел и мерзкого запаха, был отдан на первую пробу в известный трактир «На заставе».

Я тоже снимал пробу. И нет, не пьянки ради, а исключительно ради контроля качества, чтобы понять — получилось ли. Могу с гордостью сказать: получилось идеально! Это был не вонючий полугар, от которого поутру раскалывается голова, а чистый, как слеза, продукт. И теперь, если все пойдет по плану, в продаже у Самойлова скоро появится густой, сливочный ликер — точная копия ирландского «Бейлиса», рецепт которого я восстановил по памяти. Местные барышни будут в восторге.

Я был уверен, что те пятьсот рублей, которые я признал за собой как долг перед Самойловым, отобьются с продаж этого ликера очень быстро. А вот дальше начнутся сложности.

Самойлов явно не горел желанием делиться со мной хоть какой-то прибылью сверх оговоренного. Уже сейчас, когда я лишь аккуратно намекнул на то, что был бы не прочь взглянуть на бухгалтерские книги (прекрасно зная, что себестоимость моего спирта выходит куда ниже, чем он заявляет), мне было в строгой форме отказано.

Единственное, что меня пока сдерживало от того, чтобы передать чертежи аппарата конкурентам (тому же Пастухову) — это мой долг и мое устное обещание. Договор наш на бумаге закреплен не был. Поэтому я уже всерьез подумывал: если Самойлов, по выплате мной долга, начнет юлить и не станет выделять мне честную долю с продаж нового ликера, я сочту себя свободным от обязательств.

Но пока я покидал особняк Пастухова в приподнятом настроении. В принципе, всё то, главное, что я хотел ему сказать, он воспринял правильно. Обещал даже не раздумывать неделями, а сразу действовать, искать выход на британскую контрабанду. Вот что мне безумно нравилось в нынешних купцах первой гильдии — их хватка. Они не ждут у моря погоды, они действуют. Да, они просчитывают риски, но считают эти риски неотъемлемой частью большого дела.