Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 50

Анна Павловна удовлетворенно кивнула, взмахнула раскрытым веером, призывая к окончательной тишине, и ее голос зазвенел в абсолютном безмолвии зала:

— Форма нашего поединка будет такая, господа. Вам предлагается произвести всего лишь два выстрела — то есть задать друг другу два вопроса. Каждый на него подробно ответит, но первым должен будет отвечать оппонент. Если, условно, не будет выбран победитель, либо кто-то из вас потребует сатисфакции, то жеребьевка определит, кто задаст еще один, решающий вопрос. И на этом, несомненно, вы, как люди в высшей степени образованные и просвещенные, пожмете друг другу руки, — озвучила условия Анна Павловна.

Я мысленно взвесил правила. Конечно, при такой структуре есть прекрасная возможность и глухо защищаться, и наносить разящий удар в ответ. Наверное, за всё моё время пребывания в этом непривычном мире, именно такая изящная форма борьбы стала для меня куда предпочтительнее, чем банально махать кулаками в подворотнях. Хотя, если честно признаться самому себе, глядя на высокомерно вскинутые брови историка: морда так и просит кирпича. И морда эта, вне всяких сомнений, принадлежит моему многоуважаемому оппоненту.

— Предлагаю первому начать атаковать вам. Уж извините, господин Яшков, но в данном случае господин Карамзин всё-таки более известен и уважаем в обществе, нежели вы, — с очаровательной светской безжалостностью сказала хозяйка салона.

По идее, от такого публичного принижения мне должно было быть до зубовного скрежета обидно. Вот только я уже предельно холодно настроился на дуэль, а ее слова воспринимал только лишь как сухие тактические факты. Хотя, признаюсь, кривая, торжествующая ухмылка Карамзина мне явно не понравилась. Эту фразу про «уважение» Анна Павловна, наверное, сказала специально насчет того, чтобы заранее не потревожить хрупкую психику обиженного гения, если тот вдруг проиграет спор неизвестному мальчишке.

— Ну, так кто начнет? Тут, как в настоящей дуэли на пистолетах, нужно всё же стрелять не одновременно! — усмехнулась хозяйка салона, подзадоривая нас, и тут же по залу прокатились легкие, нервные смешки от публики, которая собралась сегодня в полном составе, чтобы посмотреть, возможно, главное и самое кровожадное развлечение этого долгого зимнего вечера.

Карамзин выслушал меня и улыбнулся. Улыбнулся так покровительственно и снисходительно, мол, куда ты лезешь в эти дебри, несмышленый сынок, поучать самого историографа империи.

— Для начала хотя бы почитали письма Курбского, — мягким, уверенным баритоном начал он, делая веское ударение на каждом слове, — того самого беглого князя, с которым изволил в переписке государь Иван, по прозвищу Грозный, ожесточенно спорить.

Выражение породистого лица Карамзина в этот миг было таким торжествующим и непререкаемым, словно бы он уже одержал окончательную победу одним лишь упоминанием этого исторического источника. Я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает адреналин настоящей схватки.

— Предателя, который подло привел русскую армию прямо в засаду к литовцам⁈ — мой голос хлестнул по душному воздуху залы, заставив вздрогнуть ближайших дам. — Вы об этом князе Курбском сейчас хотите со мной говорить? О том самом человеке, который был щедро обласкан государем, назначен высшим воеводой, но трусливо сбежал к врагу? Сбежал, презренно оставив на произвол судьбы свою семью, которую, между прочим, тот, кого вы так упорно называете Грозным — хотя это прозвище в те суровые времена означало скорее «строгий, справедливый правитель», чем все те кровавые мысли, которые возникают у нас в нынешних салонах, — Иван Васильевич даже пальцем не тронул! И земли Курбского изначально не тронул! — горячо и убежденно сказал я, глядя прямо в расширившиеся от моей дерзости глаза историка.

И роскошный зал мгновенно зашептался, зашуршал шелками платьев. Изысканная публика вдруг с восторгом осознала, предвкушая небывалое зрелище, что эта дуэль не будет легкой и беззубой. И что играть в одни ворота, безнаказанно лупить в одну калитку даже такому авторитету, как Карамзину, сегодня уж точно не получится.

Историограф слегка побледнел, пальцы его крепче сжали трость, и он попытался перехватить инициативу:

— В тех известных письмах обличал Курбский…

Но я не дал ему договорить, безжалостно обрубая фразу мощным, раскатистым тоном:

— Злостный предатель Курбский! Разве же можно даже на мгновение помыслить о том, чтобы нынешние наши доблестные, несомненно преданные России и нашему императору военачальники, взяли и умышленно привели армию под убийственные пушки неприятеля⁈ Я лично такого абсурда и предательства в наши дни представить себе не могу! А чтобы государь потом и вовсе стал вести философские беседы, разговаривать с такими подлыми людьми — нет, увольте! Таким в любую эпоху полагалась смерть, причем самая ужасная и позорная! — непреклонно сказал я.

В центре залы изящно взмахнула веером великая княжна, призывая к порядку.

— Господин Дьячков, — не так чтобы уж очень строго, но с легкой предупреждающей ноткой в голосе обратилась ко мне Анна Павловна, исполняя роль третейского судьи, — перебивать в нашей благородной дуэли оппонента всё же не следует.

Я почтительно склонил голову, принимая ее замечание. Но внутри меня ликовало обжигающее чувство торжества: первый раунд, получается, что был безоговорочно за мной! Ну как, скажите на милость, как он мог вовсе брать письма перебежчика Курбского в расчет и считать их за тот самый объективный источник, который будет беспристрастно выражать всю полноту сведений об этой сложнейшей эпохе?

Николай Михайлович тяжело сглотнул, пытаясь вернуть себе былую вальяжность, но голос его уже лишился бархатной уверенности.

— Он предатель, в этом бесспорном факте я с вами полностью согласен, — процедил он сквозь зубы. — Но сами письма вы его, смею предположить, явно не читали! А там подробно обличается и сама опричнина, и те немыслимые злодеяния, которые были сделаны ужасным, обезумевшим Иваном!

Карамзин явно начинал нервничать. Его спокойствие давало видимую трещину под моим безжалостным напором.

В гостиной случилась небольшая, звенящая от напряжения пауза. Я выжидательно посмотрел на нашего августейшего арбитра, и Анна Павловна, чьи глаза горели неподдельным азартом, благосклонно кивнула мне головой, разрешая продолжить атаку. Я сделал глубокий вдох, собирая в кулак все свои исторические знания из будущего.

— Весьма интересно и то, что пишет ему в ответ сам Иван Васильевич! — парировал я, меряя шагами паркет. — Царь вопрошает предателя: «Зачем вы убили жену мою?». Он обличает боярство… Убийство первенца царского и его жены… И разве же мы, как люди просвещенные, не должны справедливо разделять периоды правления Ивана Четвертого⁈ Первоначально, до череды страшных предательств, он правил так мудро, как ни одному государю до него не удавалось, и ни в одном государстве такого подъема не было!

Я обвел взглядом завороженных слушателей, готовясь выложить свои главные козыри.

— А если уж вы так настойчиво говорите о том, что Иван Васильевич слишком многих казнил, то давайте ради справедливости вспомним про современницу его, так называемую королеву-девственницу, Елизавету Первую Тюдор. Ту самую, с которой, как принято считать, и начался великий взлет Англии! Интересная, доложу я вам, «девственница», у которой несколько раз за жизнь было официально зафиксированное и записанное в дворцовых документах некое загадочное «вздутие живота»! А спустя годы потом, совершенно внезапно, во Франции появляется молодой человек, который с бумагами в руках доказал изумленным французам, что является родным сыном этой самой непорочной Елизаветы! Но ладно, оставим это. Зато у нее была стальная политическая воля, и не нам судить о нравственности королевы, к которой, между прочим, в свое время сватался и наш Иван Четвертый.

Я перешел в решительное наступление, обрушивая на оппонента страшную европейскую статистику:

— Ну а что вы скажете мне насчет того неоспоримого факта, что эта же самая «великая» английская королева в ходе подавления одного из бунтов приказала безжалостно казнить и вывесить на виселицах вдоль дорог более тридцати тысяч человек за один раз⁈ Что вы на это скажете про французскую Варфоломеевскую ночь, в ходе которой примерно в то же самое время было зверски убито только в одном Париже около тридцати тысяч гугенотов⁈ А что сделали просвещенные датчане, когда пригласили шведов в Стокгольм поговорить о заключении новой унии? Они коварно убили абсолютно всех шведских депутатов, которые доверились им и прибыли на это собрание! Господин Карамзин, если мы отбросим эмоции и возьмем только лишь сухие цифры для сравнения, то уже может оказаться так, что правление Ивана, прозванного Грозным, было не таким уж и страшным!