Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 54

Правда, про провиант они быстро замолкали, когда видели мои запасы. Еду я закупал с особым, фанатичным пристрастием — в основном на экспериментальном консервном заводе Петра Пастухова. Этот завод, совершивший настоящую технологическую революцию, был тайно оборудован в Ярославле всего за полгода до начала войны, по моим же чертежам.

Я, между прочим, подчистую выгреб с него в свои лесные схроны самые первые, эталонные партии мясной тушёнки и рыбных консервов в банках из луженного железа. Более толстые и неудобные, но дареному коню в зубы не смотрят. А при желании банки вскрываются и продукт чудо как хорош к употреблению. И сейчас, когда регулярная армия пухла от голода на маршах, мои люди ели досыта.

Я моргнул, возвращаясь из мыслей в реальность теплой избы. Давыдов уже стоял на ногах, его глаза горели.

— Ну что, Денис Васильевич? — я усмехнулся, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. — Пойдем щипать имперского орла?

— Ты же сейчас не имел ввиду Багратиона? Это тот еще орел… — рассмеялся Давыдов.

— Нет… Петуха корсиканского щипать нужно, — сказал я.

— Ну так чего сидим? — Денис Васильевич лихо крутнул ус, и в его глазах полыхнул тот самый безумный, фаталистичный гусарский огонь. — У кавалергардов и рубак жизненный путь по определению недолгий. А мы с тобой, Сережа, и так изрядно задержались на этом свете. Так что пошли — и с честью умрём!

— Я бы, конечно, предпочёл с честью выжить, — криво усмехнулся я, проверяя перевязь и закидывая на плечо тяжелую винтовку.

— Я люблю кровавый бой. Я рожден за царской службы! — кричал свои стихи Давыдов.

— Нас с тобой прозовут «Отряд кровавых поэтов», — усмехнулся я.

— Поторопимся. Упускать нельзя!

Но в целом Давыдов был прав. Мы ждали именно такого, единственного на миллион, шанса. Мы целенаправленно выискивали Наполеона. Я как стратег прекрасно понимал: да, пустить под откос один или два вражеских полка, сжечь пять-шесть обозов — это отличное дело. Тем более что французы в последнее время поумнели и начали дробить свои колонны снабжения на мелкие партии: расчет на то, что если партизаны и нападут, то хотя бы не вырежут всё разом, и следующий обоз гарантированно дойдёт до пункта назначения. Всё это, конечно, замечательно, это изматывает врага и помогает нам приблизить победу.

Но я чётко осознавал: если убить или взять самого Корсиканца — эта война закончится в один день. Так или иначе, но вся колоссальная махина европейского вторжения держится исключительно на французском императоре. На его харизме и ауре непобедимого полководца. Кто бы ни попытался взять на себя ответственность после его смерти — Мюрат, Даву, Ней — это будет лишь блеклая тень Наполеона. А фигура удачливого вождя критически важна для разношерстной Великой армии. Без него французы, немцы, итальянцы и поляки просто перестанут понимать, зачем они вообще здесь, в этих стылых лесах, находятся и за что умирают.

Тем более что русские войска в этой реальности бьют их, как мне кажется, куда как лучше и больнее. Мои старания не прошли даром: по крайней мере, в армии Багратиона половина егерского полка уже оснащена нарезными штуцерами и конусными пулями по моим чертежам.

И, насколько я знаю из донесений, бьют они француза страшно, выкашивая офицеров еще на подходе. Наши всё равно вынуждены отступать вглубь страны, растягивая вражеские коммуникации, так как общие силы просто несопоставимы. Но если укрыться за крепкими стенами, то полтысячи отличных стрелков, способных прицельно бить на пятьсот метров и дальше — это колоссальный, выигрышный козырь. Будь моя воля, на месте нашего высшего командования я бы обязательно сохранил Смоленск за Россией и ни за что не пустил бы туда Наполеона. Огненный мешок из штуцеров перемолол бы штурмующие колонны в фарш.

Через неделю мы заняли глухие позиции на подступах к Орше.

Именно там сейчас располагался передовой штаб Великой армии, который уже некоторое время нервно ждал своего императора. А тот всё не являлся. Бонапарт застрял в Могилёве — видимо, снова писал свои высокопарные письма русскому царю, предлагая заключить мир на своих условиях.

Мол, если Александр капитулирует и подпишет бумаги, то Наполеон не пойдёт дальше Могилёва и удовлетворится только присоединением территорий бывшей Речи Посполитой. А если нет — грозился взять и Смоленск, и Москву, и вообще стереть Россию с карты.

Наивный он все же…

Стоило безмерно уважать государя Александра Павловича хотя бы за то, что он хранил ледяное молчание и не удостаивал узурпатора ни единым ответом. И я знал это не просто так: одно из таких писем моим ребятам удалось перехватить. Наполеон слал их регулярно, начиная еще с захвата Витебска, всё больше нервничая от этой звенящей русской тишины.

И вот теперь мы вновь сидели в засаде. На нас были надеты тяжелые, лохматые маскхалаты, которые в моей прошлой жизни в спецназе называли «Кикиморами». Пять лучших, самых хладнокровных стрелков моего отряда, вооруженных дальнобойными винтовками с оптикой — еще одним моим «подарком» из будущего, — рассредоточились вдоль тракта. Их прикрывали густые кроны деревьев и кустарник. Именно они должны были выцелить Бонапарта в толпе свиты и гарантированно всадить в него свинец.

Нет, я не собирался оставлять ему жизнь. Не собирался брать его в плен, играть в благородство и устраивать над ним какие-то показательные судебные процессы. Отнюдь. Я прекрасно помнил историю: когда его однажды уже сослали на остров Эльба, он умудрился сбежать и устроил в Европе кровавую мясорубку «Ста дней».

Зачем нам эти исторические грабли? Французский император должен умереть здесь, на грязной белорусской дороге. А нам останется лишь методично крошить его осиротевших маршалов и под шумок триумфально входить в Париж, пока европейские стервятники будут с упоением разрывать на части наследство Великого Наполеона.

Я сидел на толстой, шершавой ветви высокой сосны, слившись со стволом благодаря маскхалату. Холодный ветер шевелил искусственную листву на моих плечах. Прильнув оком к линзе оптического прицела, я неотрывно всматривался в серую ленту дороги. Туда, откуда с минуты на минуту должна была появиться императорская свита.

По агентурным данным, Корсиканца сопровождала серьезная охрана: целый полк отборных польских уланов и личные телохранители. В общей сложности около семисот великолепно обученных, готовых на всё головорезов.

Семьсот против нас. Мой палец мягко лег на спусковой крючок. Охота началась.

Лес замер, затаив дыхание. Только холодный августовский ветер монотонно раскачивал верхушки вековых сосен, срывая с них первые желтые иглы.

Сначала появился звук. Низкий, вибрирующий гул сотен копыт, сливающийся с тяжелым скрипом рессор и лязгом амуниции. Земля мелко задрожала.

Я прильнул к окуляру прицела, стиснув зубы так, что заходили желваки. Из-за поворота грязного смоленского тракта, словно выплывая из серой утренней дымки, показался авангард. Поляки. Отборный уланский полк. Они шли плотной рысью, гордые, в своих высоких конфедератках, ощетинившись лесом смертоносных пик с трепещущими на ветру флюгерами. Жолнеры с презрительным прищуром вглядывались в чащу, мол, все это их, земля Ржечи Посполитой. Хрен вам!

А за ними, окруженная тройным кольцом личной гвардии в медвежьих шапках катила «она». Огромная, тяжелая императорская карета на высоченных рессорах, украшенная золочеными вензелями, чужеродным, вызывающим пятном выделявшаяся на фоне нищей белорусской наступающей как-то сильно рано осени. Окна были плотно зашторены. Внутри сидел человек, поправший Европу. Бог войны.

Они втягивались в низину, прямо в заботливо подготовленный нами огневой мешок.

Триста метров. Двести. Сто. Передние ряды уланов поравнялись с кривой, обгоревшей березой — моим ориентиром.

— Пора, — выдохнул я в никуда. И резко дернул шнур.

Лес раскололся пополам.

Земля на тракте вспучилась с первобытным ревом. Заложенные под колею фугасы — пуды пороха, перемешанного с рубленым железом, гвоздями и щебнем, — рванули одновременно. Ослепительная оранжевая вспышка на долю секунды затмила хмурое небо.