Коммодор (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 15

– Ну, вот еще, – воскликнул он. – Обнимемся! – и поцеловал ее.

– Вы совсем не изменились – сказала она, улыбаясь, и отступила назад, приглашая его войти.

– Я полагаю, вы здесь одна? – спросил он, не двигаясь с места, но оглядывая длинный темный зал и напряженно прислушиваясь.

– Да... да, – нерешительно ответила она. – Ну, со мной только Бригита.

Он вышел, расплатился с кучером и вернулся с девочками, а за ним последовал Падин с багажом.

– Вот несколько старых друзей, Кларисса, – сказал он, пропуская их вперед. – Сара и Эмили, вы должны поздороваться с миссис Оукс и спросить, как у нее дела.

– Как вы поживаете, мэм? – сказали они хором.

– Очень хорошо, мои милые, – ответила она, поцеловав их. Она пожала руку Падину, и, хотя они не очень ладили друг с другом, когда плыли вместе на "Мускате утешения", теперь путешественников тянуло к хорошо знакомому лицу и голосу в этой совершенно новой и чуждой обстановке. Обстановка была не только необычной, – в ней не было ничего похожего на корабль или порт, заполненный незнакомыми людьми, которые могли бы наброситься на тебя, – но и сам этот дом был совершенно за пределами того, к чему они привыкли. На самом деле это был необычный дом – высокий, мрачный и холодный, одно из немногих больших старых зданий, которые не претерпели изменений за последние два столетия, и в огромной передней потолок терялся где-то под самой крышей, что в такой вечер при свете единственного фонаря создавало по-настоящему мрачное впечатление.

Кларисса медленно, как бы нехотя, провела их по всей длине передней, а затем повернула направо, в устланную коврами комнату со свечами и камином. Там, за столом у огня, маленькая девочка строила карточные домики.

Кларисса пробормотала:

– Не беспокойтесь, если она будет молчать, – и Стивен почувствовал в ее голосе сдерживаемую боль.

Девочку за столом освещал камин и две свечи; она сидела вполоборота к Стивену, и он увидел стройного светловолосого ребенка, необычайно красивого, но какой-то тревожной, изменчивой красотой, напоминающей сказочного эльфа. Движения, которыми она расставляла карты, были идеально точными; на мгновение она взглянула на Стивена и остальных без малейшего интереса, почти не останавливая свою игру, а затем продолжила строить пятый этаж.

– Подойди, моя дорогая, и поприветствуй отца, – сказала Кларисса, нежно взяв ее за руку и подводя к Стивену. Девочка не сопротивлялась, сделала поклон, стоя неестественно прямо, и лишь слегка отодвинулась, когда ее поцеловали в щечку. Затем ее подвели к остальным, их назвали по именам, они тоже поклонились, и Бригита спокойно направилась обратно к своему карточному домику, не замечая их улыбающихся черных лиц, хотя на мгновение она посмотрела прямо в глаза Падину.

– Падин, – сказала Кларисса. – прошу, пройди по этому длинному коридору. Первая дверь справа от тебя, – Она подняла правую руку. – Это кухня, и там ты найдешь миссис Уоррен и Нелли. Отдай им эту записку.

Стивен сел в кресло с подлокотниками, подальше от света, и наблюдал за дочерью. Кларисса расспрашивала Сару и Эмили об их путешествии, об Эшгроуве и об их одежде. Они все сидели на диване, и девочки довольно охотно болтали, когда их застенчивость прошла; но их взгляды были прикованы к хрупкой, полностью ушедшей в себя фигурке у камина.

Миссис Уоррен и Нелли появились не сразу, так как им нужно было достать чистые фартуки и чепчики, чтобы показаться на глаза доктору: в конце концов, он был хозяином дома. Следом за ними, подволакивая лапы, вошла старая кухонная собачка с белой мордой, и первое облегчение совершенно невероятной боли Стивена – невероятной в том смысле, что он никогда не испытывал ничего подобного, – наступило, когда собака обнюхала ногу Бригиты сзади, и девочка, не прекращая аккуратных движений левой рукой, протянула к ней другую руку, чтобы почесать ей лоб, а на ее серьезном личике мелькнуло что-то вроде удовольствия. Но больше ничего не нарушало ее бесстрастного спокойствия. Она совершенно равнодушно наблюдала, как упал ее высокий карточный домик, пошатнувшийся от сквозняка; она съела свой хлеб с молоком вместе с Эмили и Сарой, не обращая никакого внимания на их присутствие; и когда Стивен благословил ее на ночь, она отправилась спать без возражений и жалоб. Со все нарастающей болью он заметил, что, когда их глаза встречались, ее взгляд скользил по нему, не останавливаясь, как если бы он был мраморным бюстом или каким-то существом, не имеющим никакого значения, поскольку оно принадлежало к другому виду.

– Она вообще может говорить? – спросил он, когда они с Клариссой сидели за ужином, угощаясь холодным цыпленком, ветчиной, сыром и яблочным пирогом: прислугу давно отправили спать.

– Я не уверена, – сказала Кларисса. – Иногда я слышу, как она бормочет что-то про себя, но она всегда замолкает, когда я вхожу.

– Что она понимает?

– Почти все, я думаю. И если только это не плохой день, она очень хорошая и послушная.

– Вы бы назвали ее ласковой?

– Думаю, да. По крайней мере, это возможно; хотя ее очень сложно понять.

Стивен некоторое время жадно ел и, отрезав себе еще кусочек сыра, сказал:

– Вы расскажете мне о Диане? Я имею в виду то, что вы сочтете нужным рассказать, – Кларисса с сомнением посмотрела на него. – Я не имею в виду любовников или что-то такое, чего нельзя рассказать о подруге. Вы ведь подружились, я надеюсь?

– Да. Она была очень добра, когда Оукс был в море, и стала еще добрее, когда он погиб; хотя к тому времени уже было совершенно ясно, что Бригита не похожа на обычных детей, и это ее чрезвычайно расстраивало, так что она слишком много пила, после чего могла наговорить глупостей и вести себя неразумно. Но она была очень добра. Она научила меня ездить верхом. О, это так здорово! Очень добра, а я, знаете ли, не такая уж неблагодарная, – сказала Кларисса, положив руку на плечо Стивена. – Но между нами была некая напряженность. Думаю, она была убеждена в том, что я являюсь или когда-то была вашей любовницей. Когда я уверила ее в своем полном безразличии к подобным вопросам, она только вежливо улыбнулась, повторив крылатую фразу "Без мужчин трудно засыпать", и я не могла убедить ее теми же откровениями, которые вы так любезно выслушали на том далеком острове, когда мы были на борту "Муската утешения", этого прекрасного корабля. Могу сказать, что я никогда не делилась этими тайнами ни с кем, кроме вас, и никогда не буду этого делать; как вы и сэр Джозеф советовали, для всего мира я гувернантка, которой не понравилась ее работа в Новом Южном Уэльсе и которая сбежала с моряком.

– Когда, как вы думаете, она стала несчастна?

– О, очень рано, задолго до того, как я с ней познакомилась. Думаю, она ужасно по вам скучала. И, судя по тому, что я слышала, роды были очень тяжелые: бесконечные схватки и глупая повитуха. Ребенка отдали кормилице, разумеется. Когда ее вернули, девочка выглядела очаровательно, и она подумала, что непременно ее полюбит. Но уже тогда в ней было это полное равнодушие. Этот ребенок не хотел ни любить, ни быть любимым. Диана никогда не сталкивалась ни с чем подобным и была совершенно сбита с толку. Ее сердце было разбито. Когда я приехала, думаю, это принесло ей некоторое облегчение, но этого было недостаточно, она становилась все более и более несчастной, и часто с ней было трудно. Я считаю, что ее тетя Уильямс была очень жестока. Время шло, а в Бригите не было улучшений. Скорее, наоборот: безразличие переросло в холодную неприязнь, даже в явное отвращение.

– Она получала мои письма?

– Пока я была здесь, их не было, – конечно, кроме тех, что мы с Оуксом привезли. Письма бы очень ее поддержали. Она начала терять надежду: ведь так много кораблей погибает в море. И, очевидно, она боялась вашего возвращения. Вскоре она возненавидела этот дом: вы бы не хотели, чтобы она его покупала; и действительно, он холодный, пустой и неудобный. До самого последнего момента она любила лошадей, но потом вдруг сказала мне, что отказывается от конезавода, хотя он был довольно успешным, и на следующей неделе их всех отправили в Таттерсоллс с мистером Уилсоном, управляющим, всех, кроме жеребца и двух кобыл, которых отправили на север, – я забыла название места. Возле Донкастера. Все конюхи, кроме старого Смита, который должен был присматривать за моим маленьким арабским жеребцом, пони и двуколкой, были уволены, хотя я знаю, что она писала своим друзьям, чтобы они нашли для них новые места. И она умоляла меня остаться здесь с Бригитой, пока она не сможет все устроить. Она оставила мне денег и сказала, что напишет. Я получила от нее одно письмо, из Хэрроугейта[33], и больше ничего.