Коммодор (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 20

– Сэр, – крикнул Джордж, найдя доктора в саду. – папа спрашивает, не хотите ли вы взглянуть на эскадру, пока еще светло?

– С большим удовольствием, – сказал Стивен. – Джордж, вот тебе три шиллинга.

– О, благодарю вас, сэр. Премного вам благодарен. Мы так и не получили по четыре пенса, а Эймос как раз собирается в Хэмптон, и я поеду с ним и наемся вкуснятины... – Его слова потерялись где-то позади.

– Входите, Стивен, – позвал Джек из глубины, хотя и не очень большой, обсерватории. – У меня как раз настроен телескоп. Осторожнее с кронштейном. О, никогда не трогайте эту звездочку. Аккуратнее с коробкой для объективов... ладно, не обращайте внимания: я потом подниму их и почищу. А теперь подвиньтесь сюда и сядьте прямо на табурет: прямо на табурет, вот сюда... Ради Бога, оставьте этот винт в покое. Держитесь за корпус турели, если нужно. Будет легче, когда ваши глаза привыкнут к полумраку: полумрак нужен для контраста, как вы понимаете. Вот так: сидите ровно. Я установил перекрестье, как вы видите... Нет, смотрите прямо в окуляр, Стивен, ну какой же вы неуклюжий... На самом деле это натянутые нити паутины, точно расположенные в нужных местах. Остроумно, не правда ли? Сестра Гершеля[44] показала мне, как это делается. Телескоп настроен для моего здорового глаза, но если вам покажется, что изображение размыто, поворачивайте этот винт, – Он направил пальцы доктора в нужное место. – пока оно не станет четким. Сейчас почти нет сотрясения воздуха. Телескоп направлен точно, поэтому больше не прикасайтесь ни к чему другому, что бы вы ни делали.

Стивен еще больше напрягся, сильнее приник глазом к окуляру, несколько раз глубоко вздохнул и осторожно повернул винт. Через секунду перекрестные линии визира стали ясно видны, и в них, повернутый к нему бортом, появился линейный корабль, – реальный, отчетливый, в другом мире, в другом, хотя и знакомом измерении; его марсели были развешены для просушки, и многие из матросов были за бортом на подмостках, занятые покраской, но это не умаляло ни красоты судна, ни ощущения скрытой в нем сосредоточенной силы. Это был живой корабль, корабль без коллективного смущения и беспокойства, которое бывает в ожидании адмиральского осмотра, когда всем приходится затаить дыхание, как будто позируя для портрета.

– Однако какой это прекрасный линейный корабль, – сказал Стивен. –Семидесятичетырехпушечный, я полагаю?

– Браво, Стивен, – воскликнул Джек, и если бы он обращался к любому другому мужчине, то хлопнул бы его по спине. – Это действительно великолепный семидесятичетырехпушечный корабль. А этот длинный красный треугольный флаг – мой брейд-вымпел. Адмирал прислал своего флаг-лейтенанта с особым поручением поднять его, что было очень любезно с его стороны. Ведь чтобы его поднять, надо получить разрешение, знаете ли.

– Так это и есть "Беллона", флагман вашей эскадры! Ура, ура! Поздравляю вас, Джек. А у нее есть ютовая надстройка, что делает ее еще более впечатляющей.

– И не только впечатляющей, но и более безопасной. Когда вы находитесь на шканцах в жарком бою с по-настоящему злобным врагом, который во всю стреляет из пушек и стрелкового оружия, это замечательное утешение – иметь за спиной надежную надстройку.

– Я предпочитаю быть где-нибудь пониже, под одной или даже двумя палубами. Прошу вас, покажите мне остальные корабли эскадры.

– Вот "Пирам", – сказал Джек, слегка повернув телескоп, пока в перекрестье не возник прекрасный тридцативосьмипушечный фрегат. – Он такой же, как французский "Белль Пуль", понимаете ли. Сейчас им командует Фрэнк Холден, – отличный, отважный офицер, – но я сомневаюсь, что нам его оставят. Ходят неприятные слухи о том, что его отправят в самостоятельный круиз и заменят каким-то меньшим, более старым и медлительным судном. Боюсь, воздух над гаванью и Госпортом начинает темнеть, – продолжал он, поворачивая телескоп. – но если вы снова настроите резкость, я думаю, вы различите корабль, проплывающий мимо пристани Придди. Это "Великолепный", шестьдесят четыре орудия; его нам дали, когда "Грозный", наш второй семидесятичетырехпушечный корабль, внезапно и очень несправедливо отобрали, и я боюсь, что нам непременно придется оставить его себе. Шестидесятичетырехпушечный корабль – очень нелепое судно, Стивен: в некотором смысле он хуже, чем ужасный старый "Леопард", у которого было всего пятьдесят орудий. На нем мы могли, не краснея, убегать от того семидесятичетырехпушечного голландца, мчаться во всю прыть куда подальше[45]; но такому кораблю пришлось бы развернуться и сражаться, иначе они почувствовали бы себя обесчещенными. "Великолепным" командует Уильям Дафф, – помните Билли Даффа на Мальте, Стивен? – и он делает все, что в его силах, но... Увы, уже темнеет. Солнце совсем низко. Я различаю "Аврору", двадцать восемь пушек, и бриг "Орест", но еле-еле, и я вам о них расскажу, когда мы что-нибудь съедим. Вы, наверное, проголодались.

– С Божьим благословением я всех их увижу завтра. Я должен быть на борту пораньше, чтобы поговорить со своими помощниками и позаботиться о медикаментах. Сколько всего будет кораблей?

– Сказать по правде, Стивен, я не знаю. Постоянно все меняется. У нас все еще не хватает одного фрегата, и вполне возможно, что мы потеряем "Пирам", шлюпы и бриги приходят и уходят, а дата выхода постоянно откладывается. Не стоило мне настаивать на вашем скором возвращении. В конце концов, я всю жизнь служу на флоте, и никогда ни одна эскадра не выходила в море в тот день, который адмиралу порта или коммодору называли в самом начале. И состав кораблей никогда не оставался неизменным. Но сейчас, клянусь честью, пора вас кормить. Софи жалуется, что совсем не видела вас из-за кори у детей, и постоянно упоминает об этом. Мы оторвем ее от счетов и усядемся поудобнее с блюдом маффинов. Вы увидите эскадру рано утром, перед завтраком, если не пойдет дождь, а потом мы сможем отправиться в Помпи.

Стивена уложили спать в его обычной комнате, вдали от детей и шума, в той части дома, которая выходила окнами во фруктовый сад и на площадку для игры в кегли, и, несмотря на долгое отсутствие, это место было ему так знакомо, что, проснувшись около трех, он подошел к окну почти так же быстро, как если бы уже забрезжил рассвет, открыл окно и вышел на балкон. Луна уже зашла, и звезд не было видно. Неподвижный воздух был восхитительно свеж от падающей росы, и запоздалый соловей безразличным голосом выводил свое обычное "джа-джа" где-то далеко внизу, в рощах Джека; ближе, но гораздо приятнее, в саду верещали козодои, – два или, может быть, три, – и звуки их пения становились то громче, то тише, переплетаясь так, что невозможно было точно определить их источник. Мало было птиц, которых он любил больше козодоев, но не они подняли его с постели. Он стоял, облокотившись на перила балкона, и вскоре Джек Обри в беседке на лужайке для игры в кегли снова начал играть в темноте: очень тихо, импровизируя исключительно для себя, погруженный в мечты. Он играл на скрипке с таким мастерством, которого Стивен никогда не слышал, хотя они играли вместе много лет.

Как и многие другие моряки, Джек Обри давно мечтал провести всю ночь в теплой постели; и хотя теперь он мог делать это с чистой совестью, он часто вставал в совершенно неподобающее время, особенно если им овладевали сильные чувства, и выбирался из своей спальни в халате, чтобы прогуляться в дом, или в конюшню, или пройтись по лужайке для игры в кегли. Иногда он брал с собой скрипку. На самом деле он играл лучше, чем Стивен, и теперь, когда он использовал своего драгоценного Гварнери[46], а не грубую скрипку, которую брал в плавания, разница была еще более очевидной. Но дело было не только и не столько в Гварнери. Джек, конечно, скрывал свое превосходство, когда они играли вместе, оставаясь на посредственном уровне Стивена; это стало совершенно ясно, когда руки Стивена, наконец, восстановились от травм, полученных от тисков и других приспособлений, применявшихся офицерами французской контрразведки на Менорке[47]; но, поразмыслив, Стивен подумал, что это происходило и гораздо раньше, поскольку, кроме этой деликатности, к которой всегда стремился Джек, он терпеть не мог подчеркивать свои таланты.