Виноваты стулья (СИ) - Красовская Марианна - Страница 46

Я закатила глаза и выругалась про себя. Какой упрямый ребенок! Вся в отца!

— Да Бог с тобой. Илья, что вы узнали?

— Серафима Климовна Пятницкая, в девичестве Лебедева, восемьдесят шесть лет, вдова, муж умер четыре года назад тоже в весьма почтенном возрасте. Проживает на Московской Набережной, дом двенадцать в шестикомнатной квартире на втором этаже.

Я нахмурилась. Квартира — это хорошо. Но дом был бы лучше. Вероятно, мой родитель не так богат, как я мечтала.

— У Серафимы Климовны было четверо детей, но сейчас живы только двое, старшая дочь Иоанна, что проживает в Санкт-Петербурге, и младший сын Василий, живущий с матерью. У Василия, в свою очередь, имеется жена Варвара и единственная дочь Наталья. Наталья так же замужем, у нее три дочери и сын. Все они проживают в этой квартире.

— Четыре поколения, — вздохнула я. — Девять человек. Да, понятно теперь, почему такая большая квартира. Что же, этого следовало ожидать.

— А теперь ответьте на мои вопросы, Анна. Василий Степанович — ваш отец?

— Вероятно, — с унылым видом призналась я. — Кем он работает, вы не знаете?

— Портной. Мать его была белошвейкой. Дочь — тоже белошвейка. Покойный Степан Пятницкий слыл знатным шорником, кстати.

— Портной… — моему разочарованию не было предела. — Ну маменька… не могла кого познатнее выбрать! Получается, я — дочка портного, Илья Александрович.

— Не так уж плохо. Но как вы узнали?

Вопрос застал меня врасплох. Действительно, как? Не рассказывать же ему о том, что я из другого мира! Тогда он совершенно точно решит, что я свихнулась. Что я там врала Колпацкой?

— У матери видела газетную вырезку, — наконец, промямлила я. — Давно, в детстве. Там был мужчина… Спрашивала, кто он. Она ответила — мой отец.

— И что же было в той газете?

— Не помню уже. Наверное, что-то важное. Но лицо я запомнила, а статья из памяти совершенно выветрилась.

— Но вы просили найти бабку. Серафиму Климовну. Не отца, — прищурился Илья.

— Ну да. Смешно вышло на самом деле, — я криво улыбнулась. — Я увидела на улице старуху и молодую женщину, и женщина показалась мне похожей на меня. Услышала и имя: Серафима. Редкое имя, запоминающееся. И в той газете что-то про Серафиму было. Вот у меня в голове мозаика и сложилась.

— Чудная у вас логика, Анна Васильевна, — покачал головой Илья. — И почему я вам нисколько не верю?

— Ох! — всплеснула я руками. — Ну хорошо! Хотите правды? Будет вам правда! Но она еще чуднее, честное слово! Мне госпожа Колпацкая нагадала встречу с отцом, вот! Поэтому и сложилась мозаика. Право, это такая глупость, что и рассказывать стыдно! Я ведь ей поверила…

— М-да, — озадаченно крякнул Илья. — Кому расскажи — не поверят. Ну да ладно. Всякое в жизни бывает. Зато мы теперь знаем, в кого вы такая талантливая. Знамо дело — в отца.

— Дочка портного, — вздохнула я. — Как жаль, что не фабриканта или не генерала!

— Да полно, к чему вам генерал? И главное, к чему вы генералу? Генералу внебрачные дети не нужны, он бы вас и на порог не пустил. А портной, я думаю, даже рад будет. Говорят, этот Василий — добрый человек.

— Ладно, — пришлось смириться мне. — План провалился. Такое тоже бывает.

— Какой такой план?

— Хотела найти отца и добыть для вас денег, Илья Александрович, — честно ответила я. — Но что-то пошло не так.

Илья засмеялся свободно и весело. Его лицо посветлело. И чем он так доволен, скажите на милость? Тем, что я оказалась такой дурой?

— А вы все еще меня немного любите, Анна, — отсмеявшись, заявил Илья.

— Вот еще! — запротестовала я. — Я дом свой люблю! И свою спокойную жизнь. И детей. И стулья.

— То есть я в вашей жизни где-то в районе стульев? — ничуть не смутился Илья. — Скажите скорее, кого бы вы выбрали — меня или какой-нибудь комод?

— Комод, — нехотя пробормотала я. — Комод хотя бы молчит и не говорит, что я его жизни — пустое место. А еще комод я могу обновить. Почистить, перекрасить, ручки новые приделать. А вы же, Илья Александрович, как были упрямым глупцом, так до смерти и останетесь.

— А если я изменился, Анна?

— Что ж, тем лучше. Тогда мы найдем вам в Верейске богатую невесту. И все будет хорошо.

— Ну, ежели вы так считаете… Стася, радость моя, не хочешь прогуляться? Мама нынче не в духе. Дадим ей побыть одной и подумать над своим поведением.

— А ты меня отведешь в ресторан? — тут же оживилась дочь, до того сидевшая тихо как мышка.

— Эй, я тоже хочу в ресторан! — тут же возмутилась я.

— Никаких ресторанов, — решительно отказался Илья. — Во всяком случае, не сегодня. Но в булочную могу отвезти. Там такие сахарные калачи, м-м-м… Хочешь?

— Да! — подпрыгнула Стася.

— Тогда беги одевайся, — и уже мне, тихо и серьезно: — В пятницу едем домой. Мои дела окончены, ваши тоже, Стася вполне поправилась.

— Да, уже пора, — со вздохом согласилась я.

— А завтра идем знакомиться с вашим отцом.

Я содрогнулась. Нужно ли? Зачем этому человеку еще одна дочь? Довольно с него проблем: и престарелая мать, и дочь, и четверо внуков рядом, скорее всего — на его обеспечении. Еще и я заявлюсь: здравствуйте, папенька, не ожидали? Нет-нет, никаких знакомств. Пусть все останется так, как есть сейчас.

Без Станиславы и Ильи дом совершенно опустел. А я спохватилась, что совсем скоро уезжаю, а стулья для Амелии еще не переделаны. Где-то у меня был молоток, и мебельные гвозди, и прочие инструменты. Сейчас посмотрим, что там внутри у недорогих стульев.

К счастью, в доме Амелии Александровны имелось немало пустых комнат. Я затащила туда несколько стульев и, вооружившись тисками, перевернула кверху ножками первую жертву и безжалостно отодрала нижнюю шелковую обивку. Ремни? Отлично, даже лучше, чем я ожидала! Хорошие ремни, толстые, кожаные, прилично натянутые. Долго прослужат. Дальнейшее вскрытие показало, что стул сделан весьма добротно, в несколько слоев. Поверх ремней — плотная холстина. На ней — конский волос. Снова холстина, причем не на гвоздях, а на клею. И уже последним слоем — гобеленовая ткань. Невзрачная такая, серенькая, но это неважно. Сейчас я перетяну сидушку бархатом пепельно-сиреневого цвета, пристрою обратно шелковую изнанку, и получится у меня совсем другой стул, нарядный и красивый.

Уже после я осторожно пройдусь позолотой по ребрам и завиткам скелета. Кое-где нужно подклеить соединения. Может быть, придется подшлифовать ножки у одного неустойчивого стула. И, конечно, приклеить фетровые подпятники, чтобы ножки не портили паркет.

За привычной, любимой работой я даже не заметила, как вернулись Илья с дочерью, как за окном зажглись фонари, не услышала, как кухарка зовет к ужину. Медитативное занятие: вбивать один гвоздик за другим. Осторожно, разглаживая, натягивая колючую ткань, тихонечко стучать молотком. Откладывать в сторону сидушку, разбирать следующий стул. Гобелен более не снимала, перетягивала поверх него. Бархат плотный, толстый, ничуть не заметно, что под ним лишний слой ткани. Прочнее и мягче будет, и работы существенно меньше.

Очнулась уже за полночь, не чувствуя плеч и спины. За мной пришел Илья и громким шепотом потребовал, чтобы я немедленно шла спать.

— Я пока не хочу, — с гримасой повела плечами. — Еще два стула осталось. Закончу и лягу.

— Вы как ребенок, Анна. Придется отобрать у вас молоток.

— Вы не посмеете!

— Еще как посмею! — одним ловким движением Илья схватил мой любимый молоточек и спрятал его в карман. Я даже ахнуть не успела. — А теперь — спать!

Он попытался подхватить меня на руки, но я увернулась.

— Я сама!

Боже, да он выпил, должно быть! Иначе к чему все эти детские игры?

— Вы что, пьяны, Илья?

— Нет. Хотите, дыхну?

— Ой, подите к черту. И молоток верните. Я уже иду в спальню.

— Кстати, сегодня мы спим вдвоем.

— Что? — вся усталость мигом покинула меня. — Вы точно пьяны!

— Нет, просто Стася уснула на моей постели. Она, между прочим, уже тяжелая, мне ее тащить в другую комнату совсем не хочется.