Змий из 70х II (СИ) - Симович Сим - Страница 18

Ал умылся ледяной водой прямо из-под крана, смывая с лица пот и напряжение. В голове билась только одна мысль — вернуться домой. В тепло. К ней.

Через полчаса дежурная «Волга» уже тормозила у подъезда сталинской высотки.

Змиенко бесшумно открыл дверь квартиры своим ключом. В прихожей горел приглушенный свет ночника. Из кухни доносился едва уловимый аромат свежезаваренного чая с чабрецом.

Лера не спала.

Она сидела за кухонным столом, укутавшись в пушистый шерстяной плед поверх тонкого халата. Перед ней стояла нетронутая чашка. Увидев его, девушка мгновенно поднялась.

Ал молча снял пальто. В его глазах отражалась вся тяжесть прошедшей ночи, смешанная с запахом эфира и крови, который, казалось, намертво въелся в кожу.

Лера подошла вплотную. Никаких лишних вопросов об исходе операции. Она всё прочитала по его лицу. Балерина просто обняла его, крепко прижимаясь всем телом, и уткнулась лицом в широкую грудь хирурга.

— Ты совсем замерз, — тихо прошептала она, согревая его ледяные пальцы в своих ладонях. — Пойдем в кровать. Я тебя согрею.

Ал закрыл глаза и зарылся лицом в ее пепельно-рыжие волосы, вдыхая родной, успокаивающий аромат. Ради таких моментов стоило вытаскивать людей с того света и бороться со всей неповоротливой советской системой.

Тяжелый бархатный занавес с глухим шорохом опустился, отрезая залитую светом сцену от зрительного зала.

В ту же секунду театр взорвался оглушительными, неистовыми овациями. Московская публика, не привыкшая к такой откровенной, первобытной страсти на академической сцене, была буквально парализована трактовкой новой «Кармен». Валерия не просто танцевала — она проживала каждый такт, бросая вызов всей чопорной советской цензуре.

Альфонсо Змиенко сидел в полумраке правительственной ложи. Его лицо оставалось бесстрастным, но в потемневших фиалковых глазах полыхала абсолютная, собственническая гордость.

Он поднялся, застегнул пуговицу идеально скроенного импортного пиджака и неспешно вышел в фойе.

В антракте театральный буфет гудел, как растревоженный улей. Пахло дорогим французским парфюмом, коньяком и свежей типографской краской программок. Элита столицы жадно обсуждала первый акт.

Ал подошел к мраморной стойке, взял заранее заказанный бокал армянского коньяка и прислонился к колонне.

В нескольких метрах от него образовался напряженный кружок. В центре стоял тот самый грузный чиновник из Минкульта в мышино-сером костюме. Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами от возмущения.

— Это возмутительно! — вещал чиновник, брызгая слюной, обращаясь к бледному главному балетмейстеру. — Это не советское искусство, это какое-то парижское кабаре! Юбки бесстыдно коротки! Никакой производственной морали! Мы немедленно созываем комиссию. Я лично поставлю вопрос о снятии этой… этой примы с роли! Ей не место на сцене Большого!

Балетмейстер испуганно моргал, пытаясь подобрать слова для защиты, но не смел перечить партийному функционеру.

— Кого вы собрались снимать с роли, товарищ?

Глухой, ровный баритон разрезал гвалт театрального фойе, как хирургический скальпель.

Ал шагнул к группе. Высокий, широкоплечий, с темным африканским загаром, который пугающе контрастировал с бледными лицами столичной богемы. Змиенко двигался плавно, но в каждом его шаге чувствовалась смертельная, неотвратимая угроза.

Чиновник осекся и непонимающе уставился на подошедшего.

— А вы, собственно, кто такой? — надменно вздернул подбородок функционер. — Мы здесь обсуждаем вопросы государственной культуры!

Ал невозмутимо сделал глоток коньяка. Его взгляд скользнул по фигуре чиновника — цепко, профессионально, с пугающей холодностью патологоанатома.

— Я тот человек, который штопает людей после того, как такие, как вы, доводят их до инфаркта, — голос Ала упал до леденящего шепота. — Доктор Змиенко.

Имя произвело эффект разорвавшейся бомбы. Балетмейстер побледнел еще сильнее. В высших кругах столицы уже ходили легенды о гениальном хирурге, который вернулся из засекреченной командировки с личным мандатом неприкосновенности от самых мрачных кабинетов Лубянки.

Чиновник сглотнул, но попытался сохранить лицо:

— Это не дает вам права вмешиваться в политику театра, товарищ Змиенко. Постановка антисоветская…

— У вас одышка, багровый цианоз лица и тремор рук, — безжалостно перебил его Ал, делая шаг вплотную. — Учитывая ваш лишний вес, вам осталось года три до обширного инфаркта миокарда. И когда вас на скорой привезут в мою клинику, мне бы очень не хотелось вспоминать, что вы пытались сломать карьеру моей женщине.

Функционер поперхнулся воздухом. Его глаза расширились от первобытного ужаса.

— Вы… вы мне угрожаете? — пискнул он.

— Я констатирую медицинские факты, — Ал криво усмехнулся. В его глазах не было ни капли жалости. — Запомните внимательно. Эта прима будет танцевать Кармен так, как сочтет нужным. И если я еще раз услышу о комиссиях, проверках или коротких юбках — вы будете писать объяснительные не в Минкульт, а людям моего отца. В подвалах, где очень плохо с вентиляцией. Мы друг друга поняли?

Чиновник не смог выдавить ни звука. Он лишь судорожно закивал, пятясь назад, а затем развернулся и практически бегом бросился к выходу из фойе, забыв про спектакль и свои угрозы.

Ал спокойно допил коньяк, поставил пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта и направился за кулисы.

В коридорах служебной части театра пахло канифолью и пудрой. Змиенко толкнул дверь персональной гримерки Леры без стука.

Она сидела перед огромным зеркалом, тяжело дыша после сложнейшего первого акта. Ярко-красное платье с черным кружевом облегало ее точеную фигуру. Увидев Ала в отражении, она устало, но счастливо улыбнулась.

— Я видела его лицо из-за кулис, — Лера повернулась на стуле, закидывая руки ему на шею, когда он подошел вплотную. — Тот человек из министерства вылетел из театра так, словно за ним гналась стая волков. Что ты ему сказал?

— Выписал профилактический рецепт, — баритон хирурга потеплел. Он наклонился и глубоко, властно поцеловал ее в губы, стирая яркую театральную помаду. — Сказал, что ему вредно волноваться.

Лера тихо рассмеялась, прижимаясь щекой к его груди. Она чувствовала себя за ним как за каменной стеной.

— Тебе пора на сцену, душа моя, — Ал мягко провел ладонью по ее обнаженному плечу. — Иди и добей этот зал. А вечером мы будем праздновать твой триумф.

Прозвенел третий звонок. Лера поднялась, поправляя дерзкую красную юбку, бросила на своего хирурга обжигающий, и крайне многое обещающий взгляд и выпорхнула в коридор навстречу оглушительному успеху.

Щелчок замка прозвучал в тишине прихожей как выстрел.

Они едва переступили порог. Ал не дал Лере даже дотянуться до выключателя. Он перехватил ее руки, шагнул вплотную и единым, властным движением вжал спиной в прохладную обойную стену.

— Ты сожгла этот зал дотла, — его голос сорвался на глухой, вибрирующий шепот. Губы обжигающе коснулись ее шеи, там, где бешено бился пульс. — Моя невыносимая Кармен.

Лера запрокинула голову, судорожно выдыхая. Адреналин отгремевшей премьеры и оглушительные овации сейчас смешались с чистым, концентрированным желанием.

— Я танцевала только для тебя, — выдохнула она прямо ему в губы.

Ее пальцы нетерпеливо скользнули под его расстегнутое пальто, стягивая тяжелую ткань с широких плеч. Следом на пол полетел пиджак. Лера обжигалась о жар его тела сквозь тонкую рубашку, и от этой дерзкой торопливости вся железная больничная выдержка хирурга разлетелась на мелкие осколки.

Ал глухо зарычал. Он подхватил ее на руки так легко, словно она ничего не весила. Лера инстинктивно обхватила его за талию ногами, пока он нес ее в спальню, не разрывая жадного, бескомпромиссного поцелуя.

Они рухнули на кровать, сминая чистые простыни.

В полумраке Ал избавлялся от одежды с пугающей скоростью. Сценическое платье Леры тихо затрещало, когда он рывком потянул плотный шелк. Ткань скользнула на паркет.