Змий из 70х II (СИ) - Симович Сим - Страница 31

Зеленые глаза Вики вспыхнули первобытным, диким огнем, когда мужские ладони по-хозяйски прошлись по ее горячей коже. В этом тесном, скрытом от посторонних глаз пространстве перестали существовать кураторы, кибернетические протезы и страх расстрельных статей. Остались только сбивчивое дыхание, тихий скрип тяжелой мебели и злая, спасительная страсть двух людей, бросающих вызов самой смерти.

Хирург брал ее жестко, на грани боли, выплескивая накопившийся животный ужас и ярость. А зеленоглазая блондинка лишь сильнее прижимала его к себе, обхватив стройными ногами, и заглушала собственные стоны отчаянными поцелуями. В эти минуты они просто растворились в собственной страсти и пороке.

Черная «Волга» разрезала ночную, заснеженную Москву. Свет уличных фонарей скользил по лобовому стеклу, выхватывая из темноты напряженный профиль Змиенко.

Доктор выкрутил ручку радиоприемника. Салон наполнился шуршанием помех, сквозь которые пробивался меланхоличный, хриплый голос диктора поздней станции. Слова тонули в джазовом саксофоне, но обрывки фраз били точно в цель: «…лишь миг в масштабах вечности…», «…песчинки на ветру, чьи судьбы предрешены…».

Казалось, сам эфир транслировал могильную философию Исая.

Блондин крепче сжал руль. Костяшки пальцев побелели. Внутри разливалась липкая, холодная хандра. Государственная машина оценила гениального хирурга ровно в одну картонную папку. Его жизнь, его талант — всё это не стоило ни гроша в глазах людей без лиц. Расходный материал. Песчинка.

Но вдруг губы Ала скривила злая, отчаянная усмешка.

Саксофон по радио взял высокую, пронзительную ноту, переходя от уныния к дерзкому, рваному свингу. Змий почувствовал, как внутри просыпается зверь. Тот самый темный, неукротимый огонь, который заставлял его творить немыслимое за операционным столом.

Какого черта он позволил старику заразить себя этим ядовитым унынием?

Хирург вдавил педаль газа в пол. Тяжелая машина яростно рванула вперед, оставляя позади редкие ночные такси.

Ал начал методично раскармливать этого внутреннего зверя чистой, концентрированной яростью. Тоска, обреченность и министерская грязь сгорали в топке его раздувающегося эго. Да, система может попытаться стереть его в порошок. Но пока он дышит, он будет играть только по своим правилам.

Гений откинул голову, позволяя морозному воздуху из приоткрытого окна трепать светлые волосы. Фиалковые глаза зажглись дьявольским, азартным весельем.

Он не жертвенный агнец. Он — трикстер. Игрок, танцующий на самом краю пропасти. Исай может дрожать от страха в своем дубовом кабинете, но Змиенко-младший возьмет от этой жизни всё. Лучший алкоголь, самый сумасшедший риск и, конечно, самых прекрасных женщин.

Бабник? Безусловно. Истинный, неисправимый кобель, который упивается властью над женскими телами и умами. Доктор брал их страсть и дарил взамен искры своего внутреннего пожара, заставляя таких, как ледяная Вика, терять рассудок прямо на служебных столах. Это была его личная, сладкая месть серому, безликому миру. Он дарил им любовь, забирая их покорность.

Мотор утробно ревел. К высотке на Котельнической набережной подъезжал уже не уставший, раздавленный системой врач. В салон машины вернулся тот самый роскошный, опасный и порочный мужчина, жаждущий продолжения банкета.

Наверху его ждала ничего не подозревающая Лера. И сейчас ему до одури хотелось ворваться в квартиру и обрушить на эту рыжую приму всю свою дикую, первобытную энергию.

Ключ провернулся в скважине с тихим, но уверенным щелчком. Тяжелая дубовая дверь поддалась, впуская Змиенко в полумрак просторной прихожей.

В квартире пахло свежезаваренным чаем с чабрецом и едва уловимым, до боли родным ароматом французской пудры. Лера вышла из гостиной на звук открывающейся двери. Балерина была одета в легкую шелковую пижаму, рыжие волосы небрежно рассыпались по плечам.

Девушка замерла на полпути, удивленно приоткрыв губы.

Утром из этого дома уходил изможденный, раздавленный грузом ответственности человек. Сейчас перед ней стоял совершенно другой мужчина. Светлые волосы растрепаны ночным ветром, плечи расправлены, а в фиалковых глазах пляшут опасные, дьявольские искры. От хирурга исходила почти осязаемая, обжигающая волна адреналина и бьющей через край энергии.

Ал не дал приме опомниться.

Блондин шагнул вперед, небрежно сбрасывая тяжелое пальто прямо на паркет. Широкие ладони властно легли на тонкую талию, одним слитным движением притягивая девушку вплотную к себе. Змий жадно, бескомпромиссно впился в ее губы, сминая их с такой горячей страстью, словно они не виделись целую вечность.

Лера тихо ахнула прямо ему в рот, но тут же ответила, обхватывая шею гения тонкими руками.

— Ты… ты пугаешь меня, сумасшедший, — сбившимся шепотом выдохнула балерина, когда мужчина на секунду оторвался от ее губ, чтобы спуститься обжигающими поцелуями к изгибу шеи. — Что случилось? Операция…

— К черту операцию, — бархатный, глубокий баритон вибрировал от сдерживаемого возбуждения. — К черту министерства, старика и весь этот серый мир за окном. Есть только мы, Валерия. Здесь и сейчас.

Трикстер внутри доктора ликовал. Ал легко подхватил миниатюрную девушку на руки, заставляя ее инстинктивно обхватить его бедра стройными ногами. Лера звонко рассмеялась, запрокидывая голову, мгновенно опьяненная этим сумасшедшим, диким напором своего мужчины.

Змиенко понес ее в спальню, на ходу раздраженно срывая мешающий галстук. Сегодня он не искал тихого утешения. Доктор собирался подарить этой роскошной женщине всю ту яростную жизнь, которую он только что с боем отвоевал у самой смерти.

— Расскажешь мне, откуда столько сил у врача после тяжелой смены? — лукаво прищурилась прима, когда ее спина коснулась прохладных простыней.

— Секрет фирмы, милая, — усмехнулся гений, нависая над ней и глядя прямо в сияющие зеленые глаза. — Просто вспомнил, как сильно я люблю жить. И как сильно я люблю брать свое.

Сизый дым кубинской сигары неохотно таял под высоким потолком министерского кабинета.

Исай тяжело опустился в кресло, на котором еще полчаса назад сидел его сын. Кожа обивки всё еще хранила тепло тела Ала. Дипломат покрутил в узловатых пальцах пустой хрустальный снифтер, вслушиваясь в гулкую, давящую тишину на Смоленской площади.

Альфонсо. Его гордость. Его величайший триумф и самая страшная ошибка.

Старик прикрыл воспаленные глаза, чувствуя, как под ребрами ворочается тупая, тянущая боль. Когда-то давно, выстраивая эту безупречную партию, чиновник искренне верил, что спасает свою семью. Он прокладывал сыну дорогу в элиту советской медицины, задействовал старые связи со времен кубинского кризиса, убирал конкурентов. Исай строил для гениального хирурга золотую клетку, надеясь, что толстые прутья номенклатурной защиты уберегут блондина от жерновов системы.

Какая наивная, непростительная глупость.

Золотая клетка оказалась просто красивой витриной мясной лавки. Кураторы из двадцать восьмого отдела заметили талантливого врача именно потому, что отец сам вывел его под свет софитов. Дипломат хотел сделать сына неприкасаемым, а вместо этого подарил Виктору Криду идеальный инструмент для кровавых экспериментов.

Чиновник со стуком поставил бокал на стол и тяжело поднялся. Пора было ехать на дачу. Отсрочка получена, генерал дышит, но Молох государственной машины уже распробовал их кровь на вкус. И эта тварь никогда не насытится.

Тяжелая дубовая дверь кабинета поддалась с глухим скрипом.

В приемной горел лишь один настенный бра, отбрасывая длинные тени на дорогие деревянные панели. Исай остановился на пороге.

Вика судорожно собирала с ковра рассыпанные листы международных сводок. Зеленоглазая красавица вздрогнула от звука открывшейся двери и резко выпрямилась. Ее щеки неестественно пылали, светлые локоны растрепались, а грудь тяжело, прерывисто вздымалась под слегка помятой шелковой блузкой.