Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис - Страница 13

Не успевают слова слететь с моих губ, как медный короб на стене оживает с шипением Эфиросвета. — Всем суппликантам с ключами явиться в жилой корпус. В одной комнате разрешено находиться только одному суппликанту. Те, у кого нет ключа, могут продолжать поиски своего убежища до глубокой ночи.

Наши взгляды встречаются, глаза Сайфы расширяются от чувства вины. — Изола, я…

— Не бери в голову. Ты нашла ключ сама. Ты заслужила спокойный сон. Я справлюсь. Слова оставляют во рту гадкий привкус, прогорклый от осознания того, насколько они лживы.

— Да, ты справишься. — Сайфа кивает и отступает на пару шагов, затем открывает вторую дверь от лестницы. Мы обмениваемся последним взглядом, прежде чем дверь за ней закрывается.

Когда замок на её двери щелкает, уверенная улыбка, которой я её одаривала, сползает с моего лица. Я снова вспоминаю, насколько я беззащитна. Я смотрю в окно в дальнем конце коридора. Город исчезает в быстро гаснущем свете. Сердце содрогается. У меня перехватывает дыхание, и пульс на мгновение замирает.

Я могла бы переждать ночь, забившись в какое-нибудь укрепленное место, или продолжить поиски ключа. Я знаю, как поступил бы Рыцарь Милосердия.

Я снова спускаюсь по лестнице в центральный атриум и замираю на полушаге. Все выходы к лестничным клеткам и коридорам закрыты. Я проверяю ближайшую дверь, дергаю ручку. Не поддается. Пробую следующую. Заперто. Каждая из них отказывается открываться.

От мысли, что я заперта в этом зале, мой взгляд невольно тянется к статуе и гобеленам. С наступлением ночи каждый дракон кажется всё более реальным, их глаза сияют, словно они могут ожить в любую секунду. Отдельные стежки мерцают в гаснущем свете, будто они вот-вот спрыгнут с ткани.

Осмелившись подойти к синему дракону, я изучаю нити, идеально изображающие крупные осколки льда, срывающиеся с когтей монстра. Может, они заперли этот зал, чтобы заставить меня искать здесь. Я пытаюсь приучить себя к мысли о том, что нужно подойти к драконам ближе, чем позволяет мое тело. Но чем ближе я подхожу, тем сильнее покалывает кожу, а в горле становится жарко. Я массирую шею. Она вздулась сильнее обычного? Она жарче, чем всегда?

Звук чьих-то шагов заставляет меня обернуться к жилому корпусу. Мои глаза встречаются с глазами Лукана, и сердце бьется чаще, когда я вспоминаю слова Синдел: «Мало того что ты — Валор, так у тебя еще и он есть».

«Какая гадость», — думаю я в ответ.

Нет, мое сердце колотится так потому, что я рада не оставаться одной в комнате, полной изображений драконов — даже если «не одной» означает быть рядом с ним. Оно точно не бьется чаще от того, что я наедине с парнем, и это, возможно, первый раз в моей жизни, когда такое случилось.

Решив не показывать своего волнения, я скрещиваю руки на груди, копируя его позу в той камере с мамой прошлой ночью. Интересно, он заметил?

— Ты тоже не достала ключ? — спрашивает он. Его голос тихий и мягкий, созданный для монастырских коридоров и изучения молитв. Но под этим почти нежным гулом скрывается жесткая грань. Именно ей я и не доверяю. Той грубой части его натуры, которую скрывает этот безупречный фасад святоши. Но я знаю, что она там — он не был бы сыном викария без неё.

— Нет, я просто подумала, что было бы забавно устроить себе дополнительное испытание и остаться снаружи в первую же ночь. Я иду к следующему гобелену, когда он приближается, стараясь сохранять дистанцию, но ни на секунду не поворачиваясь к нему спиной.

— Ты действительно мне не доверяешь, верно? Лукан никогда не говорил со мной так прямо, и это пугает, даже если его наблюдение верно.

— Я тебя не знаю. Осторожно. Правдиво. Лучше, чем слишком честный ответ: «Я бы скорее доверилась медному дракону, что он меня не съест, чем тебе».

— Ты провела со мной годы. Он делает шаг ближе, и моя грудь сжимается сильнее по мере его приближения. Я слежу за малейшим движением его плеч. За тем, как подпрыгивают его волосы. Может, мои тренировки и правда приносят плоды. Он не сможет напасть на меня врасплох, когда я так остро осознаю каждое его движение.

— Годы рядом с тобой, — уточняю я. — Это разные вещи.

— Возможно, ты и провела годы рядом со мной, глядя сквозь меня, как на очередного подхалима викария. Но я всегда видел тебя. То, как он это произносит, заставляет мое сердце снова пуститься вскачь. Его ореховые глаза кажутся такими огромными, будто в них видна вся моя душа.

— О чем ты? Я стараюсь, чтобы голова и голос оставались ровными, и направляюсь к центральной статуе, чтобы увеличить дистанцию. Он следует за мной, бросив последний взгляд на гобелен. Он выглядит почти… настороженным? Я не смею и думать, что его тоже нервирует вид драконов.

— Я видел, что ты никогда не молишься, но просишь куратов о благословении, чтобы иметь возможность уйти в свои мысли. Как ты смотришь на Стену, будто что-то ищешь — нет, тоскуешь по чему-то. Как ты чешешься каждый раз, когда кто-то рисует сигил артифактора, — говорит он, и я благодарна за гаснущий свет. Он скрывает жар на моих щеках от осознания того, что за мной так пристально наблюдали.

Он продолжает: — Как ты поправляешь воротник рубашки, когда он не смотрит — вероятно, по той же причине, по которой ты носишь волосы распущенными, хотя это скорее подставит тебя в драке: потому что это бесит викария Дариуса. Его взгляд опускается на мою грудь. Только тогда я понимаю, что вжимаю ладонь в свой шрам. Он пульсирует, словно рубцовые швы на моей плоти вот-вот разойдутся и что-то вырвется наружу. Если он видел всё это, то что еще Лукан может обо мне знать? Что еще из того, что я так отчаянно пытаюсь скрыть… И какое право он имеет это знать? — И, конечно же, как ты потираешь шрам в присутствии Эфиросвета.

— Какой внимательный. Я польщена. Я не могу даже изобразить искренность, отворачиваясь. Это… жутко.

— И я готов поспорить, что даже сейчас тебе так страшно рядом с этими гобеленами, что твое сердце почти выпрыгивает из груди. Настолько страшно, что я удивлен, как оно вообще до сих пор не остановилось.

Я замираю, настороженно оглядываясь на него. Он знает слишком много. Вот почему он знал, что именно сказать, чтобы заставить меня довериться ему в тот день. Обманул меня, заставив поверить, что он кто-то другой.

Лукан приближается медленными, размеренными шагами. Он почти вторгается в мое личное пространство, но останавливается в шаге от меня. Воздух в комнате внезапно становится слишком разреженным, шнуровка моего колета — слишком тугой, и мне хочется, чтобы он был одновременно и ближе, и на другом конце зала. В его взгляде появилось что-то совершенно чуждое. Что-то, чему я не смогла бы дать название, даже если бы попыталась… а какая-то часть меня действительно хочет попытаться.

— Почему ты раньше не делился этими наблюдениями? Вопрос острый, как наконечник арбалетного болта, и следующий слетает с моего языка так же быстро. — Берег их для вечерних бесед с викарием?

На это он лишь фыркает.

— Нет? — Я наклоняюсь вперед, пытаясь вернуть себе преимущество в этом разговоре. Но то, что я сама сокращаю дистанцию, только заставляет меня острее осознать, насколько он горячий — он теплее, чем камни очага, в котором весь день полыхало пламя. Настолько теплый, что мои щеки определенно вспыхнули, и я ненавижу то, что он наверняка истолкует это по-своему. — Ты же всегда так стремишься бежать к нему.

— Твоя ненависть ко мне — она вся из-за того дня?

Тот день. «Безусловно, ты, двуличный лжец». — Она из-за того, что ты только и делаешь, что исполняешь его волю, — огрызаюсь я слишком поспешно. Затем добавляю: — Но то, что ты сделал в тот день, не помогло.

— Изола…

— Один выходной. Один. Это всё, чего я хотела, Лукан! Ты заставил меня поверить, что я могу тебе доверять. «Заставил меня думать, что я тебе нравлюсь». У меня было очень мало друзей с тех пор, как я стала Возрождённой Валорой. Немногие хотят искренне проводить время со «спасительницей Вингуарда» — большинство из них невыносимые подлизы, пытающиеся подобраться ко мне поближе, чтобы как-то улучшить свое положение. Я думала, он поймет, каково это — застрять в тени викария. Но я не собираюсь говорить ему ничего из этого. Вместо этого я делаю глубокий вдох и понижаю голос, чтобы инквизиторы, затаившиеся в тенях, нас не услышали. — Один день в день рождения моей матери, чтобы побыть с ней.