Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис - Страница 44

Каждый взгляд, обращенный на меня, тяжел, как камень. Камень на камень — они громоздятся горой. Когда лекция заканчивается, я едва могу идти под этим грузом. Плечи оттягивает вниз, в животе пустота. Словно я выгорела изнутри, осыпаясь внутрь себя.

…

Следующее утро не похоже на остальные.

После завтрака Лукан отводит нас с Сайфой в сторону. Он закрывает дверь в маленькую комнату для занятий на втором этаже библиотеки и замирает, явно прислушиваясь. Мы с Сайфой молчим, обмениваясь настороженными взглядами. Его осторожность передается и нам.

— Как вы двое себя чувствуете? — спрашивает он, отходя от двери. Видимо, он слушал, не проходит ли кто мимо, и никого не услышал.

— Нормально. — Я перевожу взгляд с него на Сайфу.

— Я в порядке. — Она кивает, но тон такой, будто она готова за этот «порядок» подраться.

— Слишком много нервов из-за того, что кто-то может подслушать, как ты спрашиваешь о нашем самочувствии. — Я смотрю на него скептически.

Он отвечает на мой скептицизм фактом: — Нас морят голодом.

— О чем ты? Нам дают обычные три приема пищи в день, — голос Сайфы уже сочится раздражением. Она снова хотела пойти на тренировку, чтобы «что-нибудь ударить». Кажется, это единственное, что удерживает её от того, чтобы не сорваться на нас обоих в последнее время.

— Частота та же, но объем — нет. Они постепенно уменьшали порции каждый день, начиная с первого, так что это не бросалось в глаза.

Сайфа упирает кулаки в бока и фыркает. — Если ты не хочешь сегодня тренироваться, так бы и сказал.

— Давай его выслушаем, — возражаю я.

— Может, ты и можешь тратить время впустую, Изола, ты же у нас Возрожденная Валора, но некоторым приходится вкалывать ради того, что имеем! — огрызается Сайфа. Я открываю рот, но тут же закрываю. Не собираюсь доводить спор до белого каления.

Она сама осознает резкость своих слов; Сайфа упирается ладонями в стол и тихо бормочет: — Прости.

— Он прав. — Я осознаю это за нас обеих. Это раздражение. Это чувство пустоты в желудке, которое не проходит. Я думала, это просто вина и нервы.

— Я знаю, что такое голод. — Лукан прислоняется к стене. Его взгляд становится отсутствующим, словно он видит сквозь настоящее прошлое, от которого его обычно яркие глаза тускнеют.

— Что викарий с тобой делал? — шепчу я. То, что викарий сотворил со мной ради своих целей, еще слишком свежо в памяти, чтобы я не спросила. Я только начала осознавать ненависть Лукана к человеку, которого считала его отцом. Теперь я подозреваю, что викарий был скорее его тюремщиком.

— Это неважно. — Лукан отходит от стены, протискиваясь мимо нас к окну, будто смена положения поможет ему избежать вопроса. — Важно лишь то, что я очень хорошо замечаю, сколько меня кормят. Считайте меня экспертом в этом деле.

— Ладно, — быстро говорю я. Я склонна ему верить и не хочу ходить кругами. Сайфа, кажется, тоже согласна. — И что нам делать? Начать делать запасы и распределять пайки?

— Думаю, это надежный план, — говорит Лукан.

— Возьмем всё, что сможем, на обеде. — Я в раздумьях ковыряю ногти. — В это время люди постоянно входят и выходят из трапезной, так что мы сможем сделать это, не привлекая внимания.

— По мне так идет, — отзывается Сайфа.

Лукан кивает, а затем добавляет: — Раз уж нас морят голодом, я поищу съедобные растения в оранжерее. Доступ туда наверняка скоро ограничат.

— Дельно придумано. — Сайфа вскидывает брови — она явно впечатлена предложением. Меня охватывает странное чувство гордости, будто я совершила нечто правильное, приняв его в нашу группу.

Мы приступаем к реализации плана немедленно. Теперь, когда Лукан указал на это, я остро осознаю: моя тарелка за ужином стала гораздо скуднее, чем в день нашего приезда.

На следующее утро мы задерживаемся после завтрака, обходя столы и соскребая последние крохи, оставленные другими.

Инквизиторы видят это, но молчат — точно так же, как они видят, что мы пропускаем обеды, откладывая их на потом. Мы прячем под рубашки лепешки, мешочки с сушеными грибами и куски твердого сыра, после чего возвращаемся в комнаты, чтобы запереть припасы в сундуках в изножьях наших кроватей. Оттуда мы идем прямиком в оранжерею, где Лукан продолжает впечатлять нас, объясняя, какие растения стоит собирать. «Кое-что можно засушить, — говорит он. — А эти лучше есть свежими». Их мы съедаем первыми, чтобы на завтрак или ужин брать меньше еды, если дают что-то, что может долго храниться.

К тому времени, когда остальные суппликанты начинают замечать нехватку провизии, у нас уже скоплен приличный запас.

Сначала осознание проявляется в случайных репликах — брошенных достаточно громко, чтобы понять: они еще не сообразили, какими могут быть последствия таких слов. Людей, вступающих в разговоры, становится всё больше. И, как мы втроем и ожидали, дальше всё становится только хуже.

Обед — первый прием пищи, который отменяют совсем. Мы были не единственными, кому пришла в голову мысль забирать продукты длительного хранения и использовать их как пайки. Как только число суппликантов, делающих это, возрастает, инквизиторы просто всё убирают.

Их цель — причинить нам боль. Ни у кого до сих пор не проявились признаки проклятия, и мне кажется, это начинает их беспокоить, учитывая тот подслушанный разговор о том, что один из нас проклят. Вопрос «Кто?» наверняка нависает над ними, становясь огромнее желтого дракона.

Следующим исчезает завтрак. Люди начинают спать дольше. В беспамятстве голод переносить легче. В часы бодрствования раздражительность становится состоянием по умолчанию.

Мы уже миновали срок, когда по логике должно было начаться следующее испытание, и никто не знает, когда это закончится. И от этого становится только паршивее.

Однажды вечером мы приходим в трапезную к ужину и обнаруживаем, что она всё еще заперта. Все неуверенно толкутся в центральном атриуме, точно призраки. Никто не выглядит удивленным. Мы просто смотрим друг на друга пустыми глазами.

С ревом Бендж бросается к двери. Я впервые вижу, чтобы он делал что-то без прямого приказа Синдел. Он вцепляется в ручку обеими руками, гремя ею. Его яростные крики отражаются от потолка в перерывах между зловещим лязгом металла.

— Ублюдки, впустите нас! Вы не можете морить нас голодом. Это место не для этого! — Он рычит и впивается зубами в цепь на двери, как животное.

— Хватит, Бендж, — произносит Синдел, но не двигается с места. Вокруг неё, как всегда, двое парней и двое девушек. Её нос брезгливо сморщен — в ней нет ни капли сочувствия, даже когда Бендж начинает рычать. Огрызаться. Чуть ли не с пеной у рта.

Он продолжает трясти дверь. — Я выломаю её. Я сделаю это!

— Бендж, я уйду без тебя, если ты сейчас же не остынешь. — Даже полуголодная, она источает ауру «я лучше вас».

— Нам тоже стоит уйти, — шепчет Сайфа. — Добром это не кончится.

Я согласна, но стою как вкопанная, с мрачным замиранием сердца наблюдая, как Бендж начинает колотить кулаками по двери, пока на дереве не остаются кровавые мазки.

— Изола. — Лукан встает передо мной, перекрывая обзор. — Уходим.

— Бендж, пожалуйста. — Хоровин выходит вперед, пытаясь попытать удачу. Но если Бендж не слушает Синдел, то Хоровина он и подавно не услышит.

Я киваю друзьям, и мы начинаем отступать к жилому корпусу, но нас останавливает выкрик: — Эй, вы трое!

Бендж переключил внимание с двери. Остальные, кто задержался рядом с ним, тоже уставились на нас. В их взглядах читается смертельная угроза.

— У вас есть еда.

— Что? — я хмурюсь.

— У вас есть еда. Я чую её от вас, — рычит он.

— С тебя хватит. — Хоровин снова пытается вмешаться, вечный добродушный миротворец. — Тебе нужно идти в комнату и отдохнуть. Тратить силы впустую бессмысленно.

— У них есть еда. — Бендж тычет в нас окровавленным пальцем. — Я знаю. Они её припрятали. Это они всё забрали.

— Может, стоит дать ему высказаться? — почти нараспев произносит Синдел. Её глаза находят мои; в них вспыхивает хищный блеск. — Если у них есть еда, разве остальные не должны об этом знать? Как-то не в духе Рыцаря Милосердия — крысятничать ресурсы, пока твои соратники страдают.