Грешный король (ЛП) - Кейн Натали - Страница 40

Я сглатываю и подхожу к нему.

— Она заслуживала, чтобы о ней заботился такой человек, как ты. Мне жаль, что тогда у нее никого не было.

Нежно целую татуировку на его груди, изображающую его маму. Ты вырастила удивительного мужчину. Его резкий вдох — единственная реакция, и меня это полностью устраивает.

Возвращаясь к острову, я беру еще один кусок сыра.

— Что с тобой случилось после смерти мамы? Ты был еще совсем ребенком.

Он кивает.

— Выяснилось — точнее, это выяснили власти, — что у меня есть тётя. Сестра моей матери. Мама Люка.

Мои глаза расширяются от удивления.

— Люк — твой кузен?

Он снова кивает.

— Я переехал к ним. Люк на пару лет младше меня. Когда я сменил школу, познакомился с Джулианом и Матео, и мы почти всё время проводили вместе. Отец Джулиана был криминальным боссом, греком, и мы втроём начали на него работать. Люк потом подтянулся.

— Спасибо, что рассказал мне всё, — говорю я ему. — И мне жаль твою маму. Мне знакомо это чувство потери.

Он ерзает на стуле.

— А что случилось с твоей?

— Ты не знаешь? — удивленно хмурюсь.

— А должен?

Я усмехаюсь и иду мыть руки, собираясь с мыслями. Проверяю пасту — осталось еще несколько минут.

— Мой отец — кусок дерьма, — говорю, вытирая руки полотенцем. — Это не новость. Мне было около восьми. Я услышала, как он кричал на неё. Такое случалось часто. Кажется, они были на какой-то свадьбе или вечеринке, и он разозлился, потому что ему показалось, что один из капо на нее пялится.

Пожимаю плечами и достаю из холодильника масло и молоко.

— Может, тот капо и правда был настолько туп, кто его знает? Хотя сомневаюсь — большинство из них, похоже, боятся моего отца, но меня там не было.

— Ты была ребенком, — тихо добавляет Роум. Он скрестил руки на груди и выглядит чертовски злым.

— А я вообще когда-нибудь была ребёнком? — задаюсь вопросом, постукивая пальцем по губам. — Может, когда была совсем маленькой. В общем, когда он начинал одну из таких тирад, я обычно пряталась в своей комнате под одеялом. Но на этот раз мое чутье подсказывало, что случится что-то ужасное. Поэтому я прокралась по коридору к лестничной площадке, выходящей в гостиную, и сжалась в комок в углу, стараясь остаться незамеченной.

Я откашливаюсь и делаю еще один глоток воды.

— Дело в том, что моя мама была не такой, как твоя, — говорю, глядя ему в глаза. — Она была немногим лучше моего отца. То есть, она обнимала меня и никогда не била, но не была хорошим человеком. Я пару раз застала её за изменой с садовником.

Роум удивленно поднимает бровь.

— Она даже не пыталась скрываться. Может, хотела, чтобы её поймали. Может, понимала, что если это случится, отец убьёт их обоих, и видела в этом единственный выход из своей дерьмовой жизни.

— Может, тот капо и правда её разглядывал, — говорит он.

— Вероятно, — я выдыхаю и смотрю куда-то поверх его плеча, мысленно представляя, что произошло. — Но я почти уверена, что она думала, будто он всадит ей пулю в голову и дело с концом.

— Он так не поступил.

— Нет. — Я качаю головой и откидываю макароны на дуршлаг. Не дожидаясь, пока они остынут, перекладываю их в большую миску и начинаю добавлять сыр, чтобы он расплавился. — Он пытал ее. Это было отвратительно и больно. Ужасно.

— Пожалуйста, Сальваторе!

Он смеется и снова бьет ее битой, рассекая кожу на голове…

— А ты сидела и смотрела.

— Он знал, что я там. В какой-то момент он взглянул на меня и ухмыльнулся.

— Ублюдок.

Боже, его голос звучит жестко и пугающе. Если это последнее, что слышат его жертвы перед смертью, они могут умереть от страха ещё до того, как пуля попадёт в цель.

— Он распустил слух, что ее похитила другая семья и пытала. Даже выбросил её тело где-то в другом месте, и всё такое.

— Как так вышло, что ты прошла через все это и при этом стала самым милым и удивительным человеком на планете?

Я смеюсь и домешиваю остатки сыра.

— Мне кажется, ты предвзят.

— Это не так, — говорит он. — В своей жизни я повидал столько мерзавцев, что и не сосчитать. Ты хорошая, Элоиза. Добрая и нежная.

— Потому что всю свою жизнь я сталкивалась с полной противоположностью, и я никогда так не поступлю с другим человеком.

Я накладываю ужин для нас обоих, хотя уже почти утро, и протягиваю ему тарелку.

— Но, Роум, я могу быть безжалостной. Я способна на жестокость. Иногда я чувствую это внутри себя. Как сегодня. Надеюсь, что человек, причинивший боль Скарлетт, — один из тех двоих, кого ты сегодня убил, потому что он не заслуживает права дышать.

— Он уже не дышит, — подтверждает он, глядя на меня пронзительными голубыми глазами. — А теперь иди сюда, Светлячок.

Я обхожу остров, и он тянет меня к себе, ставит между своих ног и подносит вилку с едой к моему рту.

Я ем.

— Ммм. Это правда вкусно.

Запихнув немного себе в рот, он кивает.

— Превосходно.

— Лучше, чем из коробки?

Он смеется и целует меня в лоб.

— Намного лучше, чем из коробки.

40. Роум

Элоиза всхлипывает рядом со мной, и я просыпаюсь. Она в моих объятиях, свернулась калачиком, прижавшись ко мне, но ее прекрасное лицо искажено гримасой, как будто ей больно или снится что-то ужасное.

— Все в порядке, детка, — шепчу и нежно целую ее в лоб, не желая будить, но стараясь успокоить.

Я смотрю на часы и провожу рукой по лицу. Мы проспали всего четыре часа. Мы оба работали вчера вечером, и мне нужно спуститься в кабинет. Мне вообще не стоило подниматься в спальню, но я хотел быть рядом с ней.

Она была нужна мне.

За последнюю неделю, прошедшую с тех пор, как Скарлетт выпороли, мы с Элоизой сблизились еще больше и привыкли к нашему распорядку дня. Это совершенно неожиданно. Мы работаем, трахаемся, разговариваем и спим. Не всегда в таком порядке. Я не разговорчивый человек и не откровенничаю с другими. Но со своим светлячком слова сами льются из меня. Я не уклоняюсь от ее вопросов.

Я ей доверяю.

Это меня настораживает, но в то же время мне хочется ей открыться. Я знаю, из какой она семьи. Матео и Джулиан всё ещё настороже, переживают, что она может шпионить за моими делами по поручению отца.

Ни за что на свете.

Элоиза снова погружается в спокойный сон, и я прижимаюсь губами к её макушке, прежде чем осторожно выбраться из-под неё, одеться и выйти из пентхауса, направляясь в свой кабинет.

В это время суток в здании почти никого нет. Уборщики следят за тем, чтобы все было продезинфицировано и готово к сегодняшнему вечеру. Сотрудники начнут приходить только около восьми.

Но я попросил Лавленд встретиться со мной в полдень. Мне плевать, легла ли она уже спать.

После той ночи неделю назад я хотел уволить ее на месте, но потом решил понаблюдать. За эти годы я слишком расслабился в том, что касалось Лавленд. Это была моя ошибка.

Больше я ее не повторю.

Я дал ей конкретные, на первый взгляд незначительные, поручения, но она не выполнила ни одного из них. Сказал ей, что хочу ввести новую политику для новых членов — ничего не сделано. Попросил список всех, кто получал предупреждения за последний год — она его так и не предоставила. Похоже, она решила, что может делать здесь всё, что ей вздумается, и за это ей придётся заплатить.

Я только начал просматривать электронную почту, когда в дверь стучат и в кабинет входит Лавленд. На ней все то же белое платье, в котором она была вчера вечером на работе.

— Не похоже на тебя — назначать встречу так рано, — говорит она, садясь напротив меня и закидывая одну длинную тонкую ногу на другую.

Я поднимаю бровь и долго смотрю на неё, пока ее непринужденный, спокойный взгляд не сменяется страхом.

— Ты уже давно управляешь игровой комнатой так, как считаешь нужным, — начинаю я.

— Я менеджер, — просто говорит она. — Это моя работа. Управлять ею за тебя, чтобы тебе не приходилось.