Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 11

— Считаю это новомодной блажью, уж простите мою прямоту.

— Простить-то прощу, но вот согласиться не могу, — ответила я спокойно. — Образование для женщин — не блажь, а необходимость. Даже если вам, полковник, удобнее думать иначе.

Он выпрямился в кресле, сохраняя безупречную осанку, но по едва заметному движению плеча я поняла, что он в корне со мной не согласен.

— Позвольте, Ольга Павловна, но необходимость в чем? Женщине, которая выйдет замуж и будет вести хозяйство, высшее образование не требуется.

Я вскинула брови.

— Вы полагаете, что единственное предназначение женщины — выйти замуж и вести хозяйство?

— Я полагаю, что это естественный порядок вещей.

— А если женщина хочет большего? — спросила я, изучая его лицо.

Он не сразу ответил.

— Тогда, быть может, ей и не следует хотеть большего.

— Не следует?

Лев Васильевич не отвел взгляда, напротив — в его глазах была уверенность.

— Да. Ведь это желание не принесет ей ни покоя, ни счастья, ни уважения в обществе. Оно лишь заставит ее бороться там, где у нее изначально меньше шансов.

«Как вас» — повисло в воздухе непроизнесенным.

Я пожала плечами, потому что за последние несколько дней устала от бесконечных споров. И что-либо доказывать тоже устала. Хотелось оставить борьбу в стенах Университета и за его пределами насладиться спокойным вечером.

Жаль, что это было невозможно.

Утро следующего дня началось для меня с криков, доносящихся из прихожей. Еще не до конца проснувшись, я схватила плотный халат и, накинув его поверх длинной ночной сорочки, выскочила из спальни.

— Отдай, Мишка, не вздумай прятать! Я все одно вижу, что у тебя под мышкой!

— Тетка Настасья, ну не надо, — упрямился мальчишка. — Не ей это… это не для нее.

Я вышла в прихожую и увидела, как встрепанная Настасья изо всех сил тянула отчаянно упиравшегося Мишу за рубашку. Сын дворника, он не только помогал отцу, но еще таскал для жильцов дома дрова и воду и разносил по утрам свежие газеты.

— Что здесь такое? — громко спросила я.

И Настасья, и мальчик замерли, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Под мышкой у Миши я как раз заметила свернутую рулоном газету. Кухарка, не стесняясь моего появления, ловко выдернула ее у него из-под руки.

— Ах ты, щенок бессовестный! — зашипела она. — Газету, значит, утаить надумал? Деньги себе в карман, небось, хотел засунуть?

— Неправда! — воскликнул Миша, сжав кулаки. — Я просто…

Он шагнул было ко мне, но остановился. Лицо у него горело, глаза — полны тревоги и стыда.

— Там написано... плохо, — пробормотал он, глядя в пол. — Я увидел и... подумал, может, лучше не надо. Я не хотел, чтоб вам было обидно, Ольга Павловна.

Настасья фыркнула и подбоченилась:

— Ой-ой, какой благородный! Газету прячет, значит, чтоб барышне нервы не портить. А сам, поди, с дружками в подворотне хихикал, как рисуночек разглядывал! Да я тебя...

— Хватит, Настасья, — спокойно сказала я, забирая у нее газету. — Он сделал, как посчитал нужным. И я ему за это благодарна.

Кухарка недовольно цыкнула, но замолчала. Миша прикусил губу, упрямо глядя на меня снизу вверх.

Я больше ничего не сказала. Только развернула газету — и увидела.

Шарж. Грубый, язвительный, растянутый по центру страницы. На рисунке — профессорская кафедра, стилизованная под трон, украшенный гербами с книгами и чернильницами. На троне восседает карикатурно изображенная женщина в профессорской мантии, с чрезмерно увеличенными очками на носу и гипертрофированным пером в руке. Лицо женщины очень хорошо узнаваемо, потому что это мое лицо.

Ее поза — горделивая, даже напыщенная, но при этом платье сбилось на коленях, и видно, что на ногах у нее огромные мужские сапоги, очевидно чужого размера.

Под шаржем надпись:

«Век прогресса, или Опыты над женским умом под руководством дамы в шляпе. Трепещи, Университет, Воронцова идет!».

Бумага хрустнула под моими пальцами.

— Прелестно, — произнесла я ровным голосом.

Настасья тяжело выдохнула.

— Подлоты какие... Господи, да чтоб им руки отсохли. Я ж сразу сказала, этим в очках доверять нельзя — ни слова правды, все язвой пишут.

— Я не хотел... — пробормотал Миша. — Я думал, может, вы и не увидите...

Я посмотрела на него. Он стоял с виноватым лицом, словно сам был автором дурацкого шаржа

— Спасибо, Миша. Ты большой молодец. Ничего страшного. Это хорошо, что я увидела газету. А теперь ступай, у тебя дел много.

Он не двинулся с места. Постоял, поерзал, будто хотел что-то сказать, но не решался. Я уже повернулась, чтобы уйти в кабинет, как вдруг услышала:

— А почему они... так с вами? — спросил он тихо, но очень серьезно. — За что они вас нарисовали?

Я остановилась.

Он стоял, съежившись, в заношенной рубашке, но с этим взрослым выражением на лице, которое я часто видела у дворовых детей.

— Вы же... добрая. И учите. Я сам научился читать, потому что вы помогли...

Я с минуту молчала. Только сжала пальцами газету еще сильнее.

— Потому что, Миша, некоторым взрослым страшно, когда кто-то идет не туда, куда им удобно. Они боятся.

Он нахмурился. Миша обдумывал это несколько секунд, потом кивнул.

— Тогда пусть боятся, — буркнул он. — Все равно неправы.

Я не успела ничего ответить — он вдруг круто развернулся на пятке и выскочил за дверь, как будто, сказав это, он выполнил какую-то важную для себя миссию.

Я осталась стоять с газетой в руках, и на душе вдруг стало чуть легче. Притихшая Настасья закрыла за Мишей дверь, а развернула уже изрядно смятые страницы, чтобы вновь взглянуть на шарж.

Газета называлась «Петербургский Вестник» — популярное, широко распространяемое издание с репутацией «сдержанно-консервативного». Ее выписывали в домах уважаемых людей, в министерских приемных, офицерских клубах, читали в читальнях, в купеческих лавках и даже в провинциальных гимназиях, куда экземпляры доходили с задержкой.

Она выходила три раза в неделю, на серовато-желтой бумаге, крупного формата, сложенная вдвое, с характерным запахом типографской краски. На первой полосе — официальные новости, приказы, назначения. На второй — статьи обозревателей, политические колонки. И только к третьей и четвертой полосе читатель добирался до «общественного раздела» — где обитали светская хроника, фельетоны, рецензии… и карикатуры.

Появление шаржа на меня в «Петербургском Вестнике» было публичным унижением. Это не анонимка, которую можно сжечь. Это яркое, злое послание, которое, к тому же, попадет во множество домов в городе.

Умельцы сработали довольно быстро, не прошло и двух дней. А ведь выпуск нужно было подготовить отрисовать, согласовать, отправить в печать... Долгий процесс, но, наверное, нашлись те, кто придал ему ускорения...

Я бросила взгляд на часы: давно пришло время собираться в университет.

И столкнуться с последствиями этого идиотского шаржа.

Газету хотелось сжечь, а руки отмыть с мылом. Я сделала второе, а вот от первого воздержалась. Наоборот, аккуратно сложила ее вдвое и разместила в шкаф за стекло. Пусть лежит как напоминание.

Чтобы через тридцать лет я показывала ее ученицам и смеялась, вспоминая начало своего нелегкого пути.

Пока я одевалась перед большим зеркалом в массивной деревянной раме, что стояло в моей спальне, за окном медленно серел Петербург, и холодный весенний свет пробивался сквозь тонкие шторы. Я надела привычный лиф, который заменял мне жесткий корсет, белую сорочку с длинными рукавами из плотного батиста с тонкой, почти незаметной вышивкой по вороту и темно-серое шерстяное платье с застежкой на груди — строгое, с высоким воротом и манжетами на пуговицах.

Под причитания Настасьи, которая провожала меня в коридоре, надела черное пальто длиной почти до щиколоток, накинула сверху шаль с бахромой и спрятала ладони в перчатки. На голову — шляпку строгой формы, в руки — саквояж, в котором лежали письма для потенциальных слушательниц моего курса и треклятая газета.