Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 41

В коридоре-то меня и перехватил разъяренный Лебедев.

— Что же вы, голубушка, совсем стыд растеряли? — накинулся он, проигнорировав приветствие.

Конечно же, я сразу подумала о худшем: что Ростопчин обо мне рассказал уже всем.

Оказалось, нет.

— Почему я получил реприманд от Его Императорского Высочества? — продолжал горячиться Лебедев. — Что значит, я запретил студентам женского полу посещать его лекцию? Откуда он это взял, позвольте спросить?!

Сергей Федорович бушевал, я же растерянно моргала.

О Ростопчине речи не шло. Уже хорошо.

— Что?.. — переспросила, пытаясь уловить суть.

Неужели мое письмо в канцелярию Великого князя на что-то повлияло? Его не выкинули, не сожгли, а прочитали?..

— Не нужно притворяться, Ольга Павловна, — рассержено зашипел Лебедев. — Своего вы добились. Что же. Примите мои поздравления. Но стоило ли посещение вашими курсистками одной лекции того, что вы нажили себе врага?..

Глава 12

Пятница и суббота прошли непривычно тихо — не считать же за происшествия «покусывания» князя Мещерина.

«Вы должны разъяснять материал, мадам Воронцова, а не разбирать частные случаи».

«Недопустимо указывать на несправедливость распределения долей при наследстве: для дочерей достаточно 1/14 части недвижимого и 1/8 части движимого имущества отца. К чему ей больше, всем необходимым ее обеспечит мужчина, которому она принадлежит...».

«Во время перерыва ваши слушательницы смущали студентов мужского пола и недопустимо громко хихикали в коридоре».

«Такое распущенное поведение бросает тень на Университет».

И так далее и тому подобное.

Мещерин был, конечно, невыносим, но меня поддерживала мысль, что заканчивался отведенный для комиссии срок пребывания в Университете. Эта неделя и короткая следующая — и все. А затем начнутся весенние каникулы, и студенты, и слушательницы будут отпущены по домам.

Девушки, конечно, невероятно обрадовались, когда я объявила, что им будет дозволено посетить лекцию Великого князя. Поднявшийся шум и всеобщее возбуждение отъели от занятия добрую четверть часа, но я ни о чем не жалела.

Суббота прошла в домашних делах и хлопотах, а в воскресенье наступила Пасха.

Службу и крестный ход я, конечно, пропустила, оговорившись ногой, которая и вправду болела. Настасья расстаралась и накрыла дома шикарный праздничный завтрак: кулич, крашеные яйца, жирная творожная пасха в форме пирамиды... Вкусно было так, что ум отъешь! Все же была своя, особая прелесть в продуктах этого времени. Скоропортящихся, но натуральных.

После обеда совесть все же одержала победу над усталостью, и я выбралась в больницу, которую курировала княгиня Хованская и еще несколько дам высшего света. Она приглашала и на пасхальный завтрак, но я отказалась, справедливо рассудив, что список гостей мне неизвестен, а я намеревалась избегать нежелательных встреч.

Но не зря говорят, что человек предполагает, а бог располагает.

Нежелательные встречи все равно меня нашли.

В больницу для бедных женщин и девушек при Дамском попечительском обществе меня пригласили прочесть несколько рассказов. Подобные мероприятия устраивались княгиней Хованской регулярно, на праздники, церковные или светские. Благотворительность вообще была «в моде», не заниматься ею для женщины высшего света считалось даже немного постыдным.

Мой путь лежал на Лиговку. Там находились фабричные кварталы, и больницы обслуживали и «упавших духом», и ремесленниц, и женщин всех сословий.

Я приехала как раз к началу чаепития с куличами и раздаче пасхальных подарков. Внутри было «бедненько, но чистенько». Стояли простые железные кровати с тюфяками, между ними — перегородки из ситца. В палату помещалось двенадцать коек, в каждом углу обязательно висела икона, украшенная бумажными цветами по случаю Пасхи. Дежурные сиделки носили темно-серые платья из грубого сукна с фартуками чуть светлее.

Меня проводили в просторное помещение: приемный покой, на один день переделанный под трапезную. В центре квадратом стояли столы, на них — скатерти, нарциссы в простых фаянсовых вазах. Кто-то грел самовар, кто-то нарезал куличи. Было душно, пахло полынью, тальком и яйцами.

Заметив меня, княгиня Хованская приветливо улыбнулась и кивнула, не прекратив своего занятия: у дальней стены в компании баронессы Энгельгардт она раздавала пасхальные подарки пациенткам, выстроившимся в длинную, извилистую очередь.

По другую руку на сдвинутых койках сидели девушки и женщины, уже получившие подарки. Склонив головы в старых чепцах, они рассматривали свои наборы.

Я направилась к ним, когда из коридора раздались громкие, излишне эмоциональные голоса. Спустя секунду дверь распахнулась, и в помещении появилась еще одна женщина.

С замиранием сердца и внутренним стоном я узнала в ней скандальную особу из Гостиного двора. Ту дородную барыню.

Она не просто вошла — царственно вплыла в комнатушку, разом заняв собой все свободное пространство. На ней было платье из лилового шелка с узкими рукавами и жемчужной отделкой по манжетам, а в руках — кружевной батистовый платочек.

— Христос воскресе, — произнесла она в пространство.

Голос — звонкий, поставленный, как у актрисы на сцене.

— Воистину воскресе, Елизавета Михайловна, — отозвалась княгиня Хованская.

Баронесса рядом с ней сделала вид, что склонилась над корзиной с подарками.

Может, все же однофамилицы?..

Во мне тлела последняя искорка надежды.

Со своего места я наблюдала, как Елизавета Михайловна медленно обходила приемный зал, подбирая юбку, будто боялась задеть что-то. Девушки, которые сидели, поднимались, чтобы сделать неуклюжий полупоклон-полукниксен. Смотреть было тошно. Я не припоминала, чтобы подобным образом приветствовали кого-либо кроме этой странной женщины. Брезгливо она прошлась мимо очереди и, наконец, остановилась возле стола, за которым княгиня и баронесса раздавали подарки.

— Софья, душа моя, — заговорила елейным голосом. — Сколько лет, сколько зим. Не ожидала вас здесь встретить, давно ли мы озаботились благими делами?

Я вспомнила сплетни, которые услышала на том чаепитии у Хованской. Когда женщины обсудили мадам Ростопчину, мать Тайного советника. Баронесса тогда в остроумии упражнялась особенно сильно, называли ее «дородной старухой», которая безвылазно сидела в поместье, поскольку растолстела и не могла подняться с кресла.

Как водится, слухи оказались сильно преувеличены.

Но, наблюдая сейчас за обменом колкостями между баронессой и Елизаветой Михайловной, я поняла, что нет, не однофамильцы, и нет, не совпадение. Тогда в Гостинке и сегодня я встретилась именно с матерью Тайного советника.

Как жаль.

— Я вижу, вы начали без меня, Варвара Алексеевна, — мадам Ростопчина переключилась на княгиню.

— Не сочтите за дерзость, — ровно отозвалась та. — Подопечные ждали.

Елизавета Михайловна улыбнулась. Ртом — но не глазами.

— Ну что ж, если вы решили, что все можно и без меня, — обронила она многозначительно и отошла от стола с подарками.

Ее платье шуршало, как крыло большого насекомого.

Внутренне я подобралась, поскольку она направлялась в мою сторону. Я как раз успела опуститься на одну из сдвинутых коек напротив девушек и открыть книгу.

— Вот, вы! — Елизавета Михайловна резко остановилась перед одной из пациенток, которая сидела к ней спиной и, кажется, не заметила появления гостьи. — Почему не встали?

Девушка испуганно вздрогнула.

— У нее высокая температура, — не выдержала я. — И ей велено не вставать.

— Болезнь — не повод к бездействию, — не моргнув глазом, отрезала мадам. — В наше время девушек воспитывали в труде.

Затем она прищурилась и пригляделась ко мне повнимательнее.

— Вы, милочка, кто такая, к слову? Не припомню вас здесь.

— Это мадам Воронцова, Елизавета Михайловна. Преподает девушкам историю и право в Университете, — к ней со спины подошла княгиня Хованская.