Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 66

Беседа далась тяжело. Мещерин словно душу у меня выпил, и на обратном пути домой, подъезжая в экипаже к особняку, я мечтала лишь об одном: подняться в спальню и упасть лицом в кровать. Усталость ощущалась каждой клеточкой тела, разговор с князем вымотала меня сильнее, чем пятичасовая прогулка. Сил не было...

Но, к сожалению, стоило переступить порог, и дворецкий сообщил, что меня ожидают.

На мгновение сердце ухнуло в пятки. Неужели вновь явилась мадам Ростопчина?!

Но нет.

В малой гостиной, куда я вошла, мне навстречу поднялась семейная пара. Сергей Игнатьевич и Глафира Ивановна Ильины.

Родители Зинаиды.

Встречаться с ними было еще более неловко, чем с Ростопчиной.

Я не знала, что им сказать, и горло свела судорога, мешавшая говорить. Их дочь стреляла в меня, но я почему-то чувствовала себя виноватой. Словно была косвенно причастна к ее гибели.

— Ольга Павловна, — мужчина шагнул вперед.

Он был сухощав, с осунувшимся лицом и усталыми глазами. Сергей Игнатьевич горбился, и вся его фигура выдавала изнеможение — моральное, не физическое. Он выглядел, да и был человеком, пережившим катастрофу и до сих пор не осознавшим ее до конца.

Глафира Ивановна, напротив, была величественна и неподвижна, как вырезанная из мрамора. Высокая, с прямой спиной, в черном матовом платье без единого украшения, она держалась с таким достоинством, что даже скорбь становилась частью образа. Лицо у нее было бледное, резкое, с тонкими губами и безжизненными глазами. Ни один мускул не дрогнул, когда она посмотрела на меня. Только руки выдали внутреннюю бурю — крепко сцепленные в замок, они побелели от напряжения.

— Я прошу прощение за это вторжение, — пробасил Сергей Игнатьевич. — И что не предупредили о своем визите, буквально вломились к вам. Побоялись, что не примете, коли узнаете, кто мы, — и он по-простому развел руками.

Женщина лишь сильнее поджала тонкие губы.

— Ну, что вы, — слукавила я. — Конечно же, я бы вас приняла. Присаживайтесь, прошу. Не выпьете ли чаю? — засуетилась я, пытаясь спрятать за словами собственное напряжение.

— Нет-нет, не извольте беспокоиться, — Глафира Ивановна качнула головой. — Мы прибыли ненадолго. Лишь чтобы принести вам извинения.

— За нашу дочь, за Зиночку. За то, что она сделала... — подхватил ее муж, но голос сорвался, и он недоговорил.

В его глазах выступили слезы, и Сергей Игнатьевич поспешно отвернулся и принялся кашлять.

Выставив ладонь, я попыталась остановить Глафиру Ивановну.

— Прошу, не нужно извиняться. Я не держу на Зинаиду зла... — медленно я покачала головой.

Теперь всхлипнула и женщина. Сергей Игнатьевич же глухо пробормотал.

— То, что стало с нашей девочкой... это не Зиночка, не наша дочь, которую мы воспитывали. Она изменилась так, что не узнавали даже мы... Совсем перестала с нами общаться…

— Она и не была такой! Никогда не было до того, как несколько лет назад в шутку сходила на собрание, и их поймали!

Я насторожилась и посмотрела на Глафиру Ивановну.

— Какое собрание?..

Она закусила губу и покосилась на мужа. Тот, очевидно, колебался, но, наверное, решил, что терять им уже нечего, потому кивнул жене, и та принялась рассказывать.

Выходило, что несколько лет назад, поддавшись моде — так считали ее родители — Зинаида начала увлекаться «всякими глупостями» и посещать сомнительные кружки. Они пытались ее образумить, но безуспешно, и однажды девица сбежала из дома поздним вечером и отправилась в какую-то квартиру, где проходила встреча организации. То ли встреча изначально была подсадной, то ли кто-то потерял бдительность, но туда нагрянули жандармы, всех арестовали, и ночь «бедные дети» провели в ужасных условиях, пока утром их не приехали вызволять родители.

Отпустили далеко не всех, кого-то умудрились осудить и отправить на каторгу.

А Зинаида с того дня изменилась до неузнаваемости.

— Такая тихая… такая домашняя девочка... — причитала ее мать, которая растеряла всю свою напускную холодность и разрыдалась прямо в гостиной.

— Нам еще ее не сразу позволили тогда забрать... пугали каторгой, мол, у нее нашли еще и запрещенные бумажки, и она состояла в каких-то списках... — сокрушался отец.

— Только ближе к вечеру удалось Зиночку оттуда увезти... — вторила ему Глафира Ивановна. — Все благодаря Павлу Дмитриевичу. Если бы не он!.. — и она обречённо махнула рукой. — Только вот оказались все усилия напрасными. Зиночку это не уберегло.

— Павлу Дмитриевичу?.. — тихо переспросила я.

— Павлу Дмитриевичу Мещерину, — с печальной улыбкой подтвердил мои догадки господин Ильин. — Он тогда похлопотал, чтобы нашу девочку ни в чем не обвинили.

Через три дня после этой встречи я узнала, что Ростопчин вернулся в Петербург. И решила, что настало время нам увидеться.

И обо всем поговорить.

Тайный советник арендовал флигель особняка кого-то из знакомых. Адрес раздобыла Варвара благодаря своим связям. Она же и сообщила, что Александр Николаевич прибыл в город лишь накануне, ночным поездом.

Перед тем как явиться к нему не прошенной гостей, я навестила в гимназии Мишу, пообещав, что уже на следующей неделе мы вновь начнем жить вместе — в квартире в доходном доме. Вернуться в нее я решила твердо.

Расследование происшествия в Университете топталось на месте, связать меня с Зинаидой у Мещерина не вышло, аудиенция у Великого князя ни к чему не привела, курсы по-прежнему были закрыты, газетная шумиха немного улеглась — или же я к ней привыкла?.. Черных меток я больше не получала.

В общем, не было никаких причин оставаться у Хованских, я и так провела в их особняке непозволительно много времени. Пора возвращаться домой и думать, как жить дальше.

После встречи с Мишей я отправилась к Ростопчину.

Особняк стоял в Лиговской части, недалеко от Обводного канала — в стороне от шумных проспектов, но все еще в пределах престижного круга. Дом принадлежал старинной, обедневшей, но именитой фамилии. От улицы его отделяла высокая кирпичная ограда с литой решеткой и воротами, через которые можно было проехать на экипаже прямо во внутренний двор.

Флигель располагался в глубине, сбоку от главного здания: двухэтажный, аккуратный, он утопал в молодой зелени и оказался не служебной пристройкой, а почти самостоятельным малым особняком — каменным, с узорным карнизом, светлым парадным крыльцом, украшенным мозаичной плиткой, и застеклённой верандой, через которую внутрь проникал рассеянный свет.

Когда я постучала, Ростопчин сам открыл дверь. Он явно не ожидал меня увидеть, и я никогда не забуду выражение его лица.

Оно на миг оголило то, что он обычно скрывал за непроницаемой сдержанностью. Взгляд — стремительный, остро удивленный, почти уязвимый — метнулся к моим глазам и замер, словно он не знал, что делать дальше.

— Ольга Павловна… — сказал Ростопчин, и в голосе прозвучало слишком много чувств сразу: и изумление, и тревога, и что-то, от чего у меня по спине побежали мурашки.

А потом, едва заметно моргнув, он собрался, подтянулся, и уже привычный Тайный советник, сдержанный и внимательный, вновь стоял передо мной.

— Простите, я… проходите.

— Это вы меня простите за неурочный, незваный визит, — повинилась я, облизав пересохшие губы. — Но побоялась, что, если пришлю записку, вы меня не примете.

— Напрасно боялись, — он колко взглянул на меня. — Я всегда вас приму.

Его слова — как удар под дых. Выбили, выжгли из легких весь воздух.

Ростопчин посторонился, и я вошла, чувствуя, как по спине пробежал озноб.

Он выглядел... иначе. Непривычно. Без сюртука, в одной только светлой рубашке с распахнутым воротом и темных домашних брюках. Рубашка — тонкая, льняная, с мягко заломленными манжетами, — сидела на нем чуть небрежно. Каштановые волосы были растрепаны. Без привычного мундира и строгой выправки Ростопчин выглядел моложе — и ближе.