Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 74

Он замолчал, тяжело дыша, и, сжав кулаки, продолжил — уже тише, с хриплой злостью.

— Вы — как ржавчина. Вас немного, но вы разъедаете. Вы внушаете другим женщинам, что у них тоже есть голос. Что они имеют право учиться, спорить, выбирать. А это ложь. И вы знаете это. Я не родился сильным. Я стал им. Ценой стыда, самоконтроля, боли. Я стал идеальным чиновником, идеальным слугой Империи... А вы — вы одна, с этой вашей дерзостью, перечеркиваете все, чего я добивался.

Он перевел дыхание, а затем тихо, почти вымученно добавил.

— Я не хотел вашей смерти, мадам Воронцова. Я хотел, чтобы вы замолчали.

— А смерть Зинаиды? Ее тоже не хотели?.. — спросила я, прищурившись.

Казалось, я наступила в бездонную, очень вонючую и грязную лужу. Вот как ощущались слова Мещерина.

Услышав имя, он лишь дернул плечом. Будь руки свободны, уверена, он бы еще отмахнулся.

— Безмозглая, бесполезная идиотка, — князь поморщился. — Ей была поручена одна-единственная вещь, но она умудрилась испортить и ее.

— Что вы ей поручили? Убить меня?

Мещерин не ответил, лишь бросил на меня кислый взгляд, и ледяная дрожь прошла по телу.

— Что я вам сделала? — вырвалось невольно. — Я же ничего не отнимала у вас. Я лишь хотела дать другим. Возможность учиться, познавать, смотреть на вещи под иным углом...

Я говорила вслух, но общалась уже скорее с собой, чем с ним. Князь, очевидно, помутился рассудком, в здравом уме на подобные безумства человек не пошел бы.

— А сегодня зачем вы поехали за мной? Хотели побеседовать? — хмыкнула я с горечью и смело встретила его взгляд. — Вы обыкновенный лжец и трус! Вы соврали даже сейчас, когда сказали, что не желали мне смерти. Но именно этого и добивались, когда приставили револьвер к моим ребрам!

— Что здесь происходит?! — взволнованный Ростопчин в сопровождении двух мужчин в неприметной одежде ворвался в квартиру.

Коридор он пересек бегом и так грохнул дверью, что с потолка отвалился кусок побелки.

— Зачем вы вытащили у него кляп? — повернувшись, Александр строго на меня посмотрел.

Его глаза метали молнии, взгляд пылал решимостью и злостью.

— Я испугался за вас, когда еще в парадной услышал его голос! — добавил он и сжал кулаки вытянутых вдоль тела рук.

Будь мы наедине, он бы, несомненно, добавил что-то еще, но присутствие посторонних заставило его замолчать и перевести тяжелое дыхание.

— Слюнтяй, каким же ты оказался слюнтяем, — выплюнул Мещерин. — Повелся на бабью юбку! Я возлагал на тебя такие надежды, уж после своей матери ты имеешь представление, каковы женщины на самом деле!

У Ростопчина сделалось страшное лицо, я всерьёз испугалась, что он кинется на насмешливо улыбавшегося князя с кулаками. И двое мужчин, присланных Хованским, подумали о том же: они приблизились к нему, словно готовились перехватить.

— Вам-то откуда знать, каковы женщины, — справившись с порывом, низким, стылым голосом спросил Александр. — Вы никогда не были ни с одной, потому как вы...

Его слова потонули в потоке отборнейшей ругани Мещерина. Он брызгал слюной, сыпал проклятьями и вопил так, что закладывало уши. Лицо его покраснело, стало почти бордовым — так и до сердечного приступа недалеко, а я искренне желала ему пожизненной каторги.

По разбитым губам Ростопчина скользнула довольная, поистине сардоническая усмешка, и на мгновение я увидела в нем господина Тайного советника. Сурового, жесткого, с нахмуренными бровями и въедливым прищуром — такого, каким он предстал во время нашей первой встречи в Университете. Затем он посмотрел на меня, и его лицо смягчилось. Недовольство, однако же, полностью не ушло из взгляда.

— Идемте, Ольга Павловна, — сказал он тихо. — А вы, господа, верните на место кляп. Князю лучше с ним. И спускайтесь по черной лестнице, — обратился уже к людям Хованского.

Послушно я сделала несколько шагов, а затем спохватилась.

— Погодите! Документы, мы же приехали за ними!

На лице Ростопчина отразилось удивление, но затем он вспомнил и кивнул.

— Конечно. Их тоже следует забрать. Правда, теперь доказательств причастности Мещерина к злодеяниям больше, чем мне хотелось бы, — хмыкнув, он галантно уступил дорогу, когда я направилась в кабинет.

Находиться дома после длительного отсутствия было странно. И непривычно. Все казалось знакомым и чужим одновременно. Рассеянно я провела ладонью по столешнице, скользя взглядом по книжным полкам. Когда-то я проводила здесь часы, готовясь к лекциям.

— Как вы думаете... теперь, когда вскроется правда, я смогу вернуться? Снова преподавать?.. — спросила я, стоя к Ростопчину спиной.

В ответ услышала смущенный вздох, что плавно перетек в тихое покашливание. Он прочищал горло, подбирал слова, как перед неприятным признанием.

— Я не думаю, что правда вскроется, — наконец сказал он. — Или, точнее, ей не позволят вскрыться.

Я обернулась.

— Почему?

— Потому что правда неудобна. Представьте: князь, человек с высоким положением и должностью, оказывается замешан в преступлении, да еще и в таком! Он втянут в дело, связанное не только с вами, но и с самим институтом женского образования, и с безопасностью государства, и — дьявол побери — с репутацией высших кругов. Скандал будет ужасный. Его подхватят газеты, революционеры будут требовать голову Мещерина, консерваторы открестятся от преступлений, но поддержат взгляды, либералы снова заговорят о реформах...

Он резко выдохнул, дернул щекой и поморщился, нечаянно задев следы недавней драки. Затем продолжил.

— Именно поэтому никто не заинтересован в том, чтобы предать дело огласке. Его попытаются замять. А князь Мещерин... исчезнет с глаз, его отправят в отставку или за границу.

— А я? — выдавила я и устыдилась тому, как жалко прозвучал голос.

Ростопчин снова посмотрел на меня. Отметины все сильнее проступали на его лице.

— А вы станете напоминанием. Опасной, неудобной фигурой. Вы не сделали ничего дурного, но были в центре истории. И для многих будет проще, если вы также исчезнете с глаз.

Я сжала кулаки. Хотелось закричать, что это несправедливо, но лучше многих я знала, что справедливости не существует. К горлу подступила обида, и я впилась в столешницу пальцами, словно пыталась удержаться на ногах.

— Ольга… — он шагнул ближе. — Посмотрите на меня.

Я не смогла. Веки дрожали, слезы готовы были хлынуть, стоило только моргнуть.

Тогда Александр сам подошел. Осторожно, словно боялся спугнуть. Его сильные, теплые ладони легли на плечи, и он притянул меня к себе, словно безвольную куклу. Вжавшись щекой в грудь, я вдохнула его запах. Немного крови, немного пота, немного терпкой горечи.

— Все наладится, — произнес он, поглаживая мой затылок. — Не позволят вернуться в Университет, вы всегда сможете попробовать себя в другом месте. В другом городе.

— А вы?.. — спросила я и, запрокинув голову, посмотрела ему в глаза.

Вопреки ожиданиям, после моего вопроса Александр посерьезнел. Я надеялась на поцелуй, но он слегка отстранился и тихо сказал.

— Дайте мне еще немного времени, Оля. Я разберусь с матерью.

— Как вы это сделаете?

В голосе невольно прорезалась горечь, и я мысленно себя выругала. Неправильно упрекать в поведении мадам Ростопчиной ее сына.

Он притворился, что не заметил в моем вопросе укора.

— Даже на матушку найдется управа, — невесело хмыкнул он. — Ну, хватит об этом нынче. Мы должны спешить.

Доходный дом я покинула через парадную дверь, а вот Александр спустился по черной лестнице. Не хотелось порождать лишние слухи и давать Степану повод молоть языком, ведь лицо Растопчина и сбитые костяшки красноречиво говорили о недавней драке. А с моей подмоченной газетенками репутацией это могло быть истолковано весьма и весьма превратно.

Потому я вышла одна, махнув на прощание Степану. Тот, конечно же, проводил меня недоверчивым взглядом. Сплетен не миновать, но к ним я уже привыкла.

Стоило мне пересечь внутренний двор и подойти к мостовой, как в шаге остановился экипаж, и из него выглянул Ростопчин.