Объект "Атом" (СИ) - Штиль Дмитрий - Страница 11

— Сейчас… — голос у него дал петуха.

Он наклонился почти носом к конфорке, чиркнул спичкой. Голубой цветок пламени вспыхнул с хлопком. Синицын тут же прикрыл его ладонью от несуществующего сквозняка. Ручку крутил по миллиметру, замирая и прислушиваясь к шипению. Потом так же медленно вернул назад. И только убедившись, что газ горит «по уставу», водрузил чайник.

Это была не кухня — это был пост контроля. Он даже не сел сразу. Стоял секунду, глядя на синеватый язычок огня, как кролик на удава. Потом аккуратно — слишком аккуратно, боком — отступил к табурету.

Череп сразу поставил галочку. Патологическая осторожность с газом. Либо у человека фобия, либо… привычка к инструкциям по технике безопасности, вбитая до рефлекса.

— Прошу… — выдавил он.

Я отметил: руки у него влажные, но тремора нет. Страх у него был не вспышкой адреналина. Страх был его агрегатным состоянием.

Разложил на клеенке бланк протокола. Достал ручку.

— Николай Петрович, — начал я ровно, тоном врача в морге. — Давайте еще раз, для порядка. Тридцатое августа. Девятнадцать ноль-ноль. Маршрут?

И он пошел. Сразу включил «магнитофон»:

— Как я и показывал ранее… выехали по утвержденному маршруту… товарищ главный конструктор находился на заднем сиденье… в районе моста… внезапно возникло препятствие… резко затормозил, машину понесло…

Он тараторил гладко. Слишком гладко. Фразы обкатанные, без мусора, без «э-э-э» и «ну». В этот момент во мне включился старый оперской рефлекс. Воспоминание и конструирование звучат по-разному. Человек, который вспоминает, на секунду проваливается внутрь себя — он ищет картинку в мозгу. Взгляд гуляет, расфокусируется, дыхание сбивается, он подбирает слова. Человек, который читает легенду, держит взгляд «на месте» — он видит перед собой мысленный текст, напечатанный на машинке. Синицын читал. Он говорил о «страшной аварии», о падении в реку, а пальцы лежали на коленях спокойно. Пот на висках не выступил. Зрачки не расширились. Никакой вегетатики. Организм не реагировал на ужас, потому что ужаса не было. Он рассказывал про смерть моего отца так, словно диктовал список покупок в гастроном.

Я сделал паузу, якобы записывая.

— «Резко затормозил», говорите? — переспросил я, не поднимая головы. — Это как? Педаль в пол? Колеса юзом пошли?

— Ну… да… — он запнулся на долю секунды, сбитый с ритма.

— Резко… и сразу понесло.

Ложь. В памяти всплыли фототаблицы из папки Серова. Машина в воде. Но на асфальте следов торможения не было. Черных полос от горелой резины на сухом (до дождя) асфальте не зафиксировано. Или их не было. Или их стерли из дела.

Я посмотрел ему в глаза.

— Николай Петрович. Давайте по механике. Машину потащило… Какую ось сорвало? Заднюю? Переднюю?

Он моргнул. Глаза забегали.

— Ну… закрутило… и всё… как в тумане. Удар, вода…

— Руль в сторону заноса крутили или против? Газ сбросили или добавили? ГАЗ-24 — машина тяжелая, на заднем приводе. Как вы ее ловили?

— Я… ну… — он начал мямлить, комкая край скатерти. — Понимаете… там… всё так быстро… страшно…

Картина прояснила мгновенно. Номенклатурный водитель водит машину как бог. Он знает физику «Волги» лучше, чем жену. Он не скажет «закрутило», он скажет «потерял сцепление», «ушел в ритмический занос». А этот мямлил, как перепуганный чайник. Если автомобиль уложили в реку без следов торможения — значит, там работали ювелирно. Или вообще не водитель решал, куда ехать. Синицын играл роль «водителя, убитого горем». И играл хреново.

И тут меня ударило второй раз. Сильнее. Воспоминание. Тот миг у проходной НИИ, под дождем, когда меня крутили двое в штатском. Черная «Волга» проплывает мимо. Стекло водителя чуть приотпущено. Я видел профиль. Кепка-восьмиклинка. Тяжелая челюсть. Широкие скулы. Лицо бультерьера. Я посмотрел на Синицына. Узкое, птичье лицо. Короткая шея. Бегающие глазки. Это. Был. Не. Он.

Мир качнулся. Я положил ручку. Теперь у меня на руках был не просто козырь — у меня была вся колода. Несчастный случай на мосту — это «легенда». Оперативное прикрытие. Тела не было. Тормозного пути не было. И водителя, как выяснилось, там тоже не было. Значит, отец жив. Его не убили — его изъяли. Вопрос стоял ребром: кто исполнитель? Если это Лэнгли — то это классическая эвакуация, вывод ценного агента из-под удара. Если это наши, Лубянка — то это «операция прикрытия», чтобы спрятать Громова так глубоко, где его не достанет ни одна разведка мира. Одно я знал точно: сам отец такое провернуть не мог. Гениальный физик может рассчитать распад ядра, но рассчитать собственный уход в небытие без единой помарки — это не наука. Это ремесло. И работали здесь не любители, а профессионалы.

К середине недели я снова мимикрировал. Стал тем, кем меня хотели видеть: тихим, аккуратным, полезным — строго в пределах картонной папки. С утра — приобщение, опись, прошивка суровой ниткой. После обеда — справки «по форме», исходящие, отметки о получении. Бумага шуршала, как сухая листва. Пишущая машинка «Ятрань» за тонкой перегородкой тарахтела, будто ПКМ на холостых оборотах — ритмично, отсекая очереди приказов. Зеленая лампа держала свет ровным кругом: здесь не согревают души — здесь подсвечивают ошибки.

Серов иногда проходил мимо, бросал на стол пачку материалов и кивал. В этом кивке читалось не «работай», а «живи этим». А я работал руками, но жил другим. Я — человек из будущего. Знаю, что будет после. Знаю, кто кого сменит, какие речи будут литься с трибун, и как начнут трещать швы Империи. Знаю, чем закончится эта партия, в которую эти стены играют всерьёз, считая её вечной. Реактора отца в моем времени не было. Значит, его либо не дали запустить, либо его уничтожили так, что исчезла сама память, а вместе с ним исчез шанс. Технология «Атома» могла стать энергетическим щитом. Или ключом к новому укладу. Логическая цепочка выстраивалась жесткая, как теорема: спасти отца — значит спасти технологию. Спасти технологию — значит дать стране шанс выжить в девяностые. Глобальная миссия, а на деле я сидел и нумеровал страницы карандашом «Конструктор».

И именно в этот момент дверь распахнулась. Он вошел без стука. Так входят люди, которые знают: двери перед ними открываются сами, от сквозняка их авторитета. Мужчина лет пятидесяти, с благородной проседью, энергичный, с улыбкой человека, который привык побеждать обстоятельства. Костюм на нем был гражданский, но сидел как влитой мундир: плечи развернуты, спина прямая. Ткань дорогая, пуговицы не из «Мосторга». Глаза — веселые. И очень, очень жесткие. Глаза человека, который может помиловать, а может стереть в порошок, не меняя выражения лица.

— О-о! — протянул он, оглядев кабинет хозяйским взглядом, будто проверял не мебель, а боеготовность гарнизона. — Вот вы где прячетесь, чекисты!

Серов подскочил мгновенно. Не по уставу, а как-то иначе — с искренним уважением старого соратника.

— Сергей Владимирович! — воскликнул он и даже позволил себе улыбку, от которой его лицо сразу помолодело.

— Какими судьбами? Ветром занесло?

— Ветром… — Сергей Владимирович махнул рукой, и жест был широким, волевым. — План горит, сроки горят, директора горят. А я, Юра, как пожарный, бегаю с ведром воды.

Он повернулся ко мне. И тут случилось странное. Тело Виктора… узнало его. Не головой — там сидел я, холодный и расчетливый Череп. Тело узнало его плечами, пальцами, солнечным сплетением. Внутри поднялась теплая волна щенячьего восторга и доверия. Так реагируют на родного, на «своего», на защиту.

Сергей Владимирович шагнул ко мне и сгреб в охапку — по-отечески, крепко, запахло дорогим табаком и хорошим коньяком.

— Витька! — громыхнул он так, будто я не лейтенант в кабинете КГБ, а племянник на даче. — Неделю работаешь и не зашел ко мне⁈ Совсем совесть потерял? Мать-то как?

Я успел только натянуть на лицо дежурную улыбку. Внутри же все звенело от напряжения: «Кто ты? Почему такой вход? И почему это тело тебе верит больше, чем себе?»