Объект "Атом" (СИ) - Штиль Дмитрий - Страница 35

Я помнил улыбку смертника в ауле. Серов помнил пену на губах «Санитара». Мы были привиты от жалости самой надежной вакциной — памятью о мертвых. И завтра эта вакцина спасет операцию.

Трасса Свердловск — Серов. 42-й километр. 08:15 утра. Мороз стоял такой, что воздух, казалось, звенел от напряжения. Минус двадцать семь. Деревья вдоль трассы, одетые в белые саваны куржака, напоминали застывших часовых.

Мы сидели в кунге «Урала», загнанного в просеку. Дорога просматривалась как на ладони. На повороте, метрах в ста от нас, разыгрывался спектакль. Поперек дороги, уткнувшись носом в сугроб, стоял рыжий «ЗиЛ». Рядом, мигая синим проблесковым маяком, притулилась «канарейка» — желто-синий «уазик» ГАИ. Чуть поодаль, пуская клубы пара из выхлопной трубы, дежурил грязно-белый «Рафик» скорой помощи.

Сцена была выстроена идеально. Битое стекло на асфальте, тормозной след, посыпанный песком. Любой водитель, увидев такое, инстинктивно уберет ногу с газа. В кунге было темно и холодно. Печку не включали, чтобы не демаскировать позицию дымом. Серов курил. В темноте огонек сигареты пульсировал, как тревожный красный глаз.

— Едет, — голос радиста прозвучал в тишине, как выстрел. — «Наружка» передала: объект прошел километровый столб 40. Скорость шестьдесят.

Серов раздавил окурок в банке.

— Приготовиться.

Я посмотрел на «Булата». Командир группы «А» сидел у перископа, не шелохнувшись. На его коленях лежал короткий автомат. Он был спокоен, как удав перед броском. Для него это была рутина. Очередной захват. Для нас с Серовым это был финал. Если Толмачев сейчас дернется, если он успеет надкусить ампулу — мы проиграем.

— Вижу объект, — сказал «Булат». — Белая «шестерка». Госномер 42−15 СВЕ.

Я прильнул к триплексу. Машина выплыла из-за поворота. Толмачев ехал осторожно. Увидев аварию, он, как и рассчитывали, начал тормозить. Стоп-сигналы полыхнули алым на снегу.

На дороге стоял старлей Волков. В шинели инспектора ГАИ, в белой портупее, с жезлом. Он выглядел абсолютно естественно. Усталый мент, оформляющий ДТП на морозе.

Он лениво махнул жезлом. «Жигули» клюнули носом и остановились.

— Работаем, — выдохнул Серов.

Толмачев опустил стекло не сразу. Он, видимо, что-то спрашивал через закрытое окно. Волков улыбнулся. Широко, радушно. Сделал жест рукой: мол, опусти, не слышу. Стекло поползло вниз. Секунда растянулась в вечность. Я видел, как Толмачев полез рукой во внутренний карман. За правами. Или…

Сердце у меня ухнуло куда-то в желудок.

«Бей! — мысленно заорал я. — Бей, сука, не тяни!»

И Волков ударил. Не жезлом. Коротким стволом автомата АКС-74У, который до этого висел скрытно под полой шинели. Звон стекла я не услышал за толстыми стенами кунга, но увидел, как разлетелись осколки.

Удар пришелся точно. В то же мгновение двери «скорой» и «ЗиЛа» распахнулись. Из них, как черти из табакерки, высыпали серые тени.

Никаких криков «Стоять! Милиция!».

Тишина и животная, звериная скорость.

Волков уже был внутри салона. Он висел на Толмачеве, вдавливая его голову в подголовник. Его пальцы фиксировали рот предателя, вставляя кляп — кусок плотной резины. Две тени рванули пассажирскую дверь. Треск вырываемого замка.

Толмачева выволокли наружу. Не как человека — как мешок с картошкой. Он попытался брыкаться, но двое бойцов уже сидели на нем. Один выкручивал руки так, что хруст суставов, казалось, был слышен даже здесь. Второй держал голову, прижимая щекой к ледяному асфальту.

— Чисто! — рявкнул Булат в рацию. — Клиент упакован.

— Досмотр! — заорал Серов, выпрыгивая из кунга. — Раздевать! Быстро!

Мы с «Булатом» бежали к месту захвата. Снег скрипел под сапогами. Толмачев лежал на дороге. Глаза у него были безумные, вылезающие из орбит. Изо рта торчал резиновый кляп, по подбородку текла слюна пополам с кровью — видимо, Волков все-таки выбил пару зубов.

— Режь! — командовал старший группы досмотра.

Ножи бойцов срезали пуговицы на дорогом финском пальто.

Вжик. Пиджак.

Вжик. Рубашка.

Пуговицы брызнули в разные стороны.

Толмачев замычал, пытаясь сжаться в комок. Его трясло. То ли от шока, то ли от холода. Через тридцать секунд он лежал на снегу в одной майке и кальсонах. Жалкий, синий, раздавленный.

Боец в маске быстро ощупывал швы одежды, брошенной рядом.

— Есть! — крикнул он.

Он поднял руку. В перчатке была зажата ручка. Обычный, с виду, золотистый «Паркер».

Боец передал её мне. Я взял ручку. Она была теплой. Толмачев грел её у сердца. Открутил колпачок. Там, где должен быть стержень, виднелся контейнер из темного стекла. Маленькая ампула с мутной жидкостью.

Я поднял глаза на Серова. Юрий Петрович стоял бледный, вытирая пот со лба, несмотря на мороз.

— Есть контакт, — хрипло сказал я. — Цианид. Или модифицированный яд кураре.

Я повернулся к «Булату». Командир спецгруппы смотрел на ампулу. Потом перевел взгляд на дрожащего в снегу Толмачева. Потом на меня.

В его глазах исчезла снисходительность.

— Грамотно, — кивнул он. — Если бы начали документы проверять — он бы уже отъехал.

«Булат» протянул мне руку. Жестко пожал.

— Был не прав, опер. Уважаю. Чуйка у тебя звериная.

Серов подошел к лежащему предателю. Наклонился.

— Ну что, Анатолий Вадимович, — тихо сказал он. — Холодно? Ничего. В аду жарче будет.

Он махнул рукой.

— Грузите. И грелку ему дайте. Он нам живой нужен.

Бойцы подхватили обмякшее тело, завернули в шерстяное одеяло и закинули в заднюю дверь «Рафика», как бревно. Дверь хлопнула. Этот звук поставил точку.

Мы стояли на пустой трассе. Ветер гонял по асфальту обрывки финского пальто и синтепон.

— Всё, — выдохнул Серов. Он достал сигарету, но прикурить не смог — руки дрожали. — Взяли.

Я щелкнул своей зажигалкой, поднося огонь шефу.

— Это еще не всё, Юрий Петрович, — сказал я, глядя на удаляющиеся габаритные огни «Рафика». — Теперь самое сложное. Расколоть его.

— Расколем, — Серов глубоко затянулся, возвращая самообладание. — После такого приема он не то что маму родную продаст, он Андропову стихи писать начнет.

— Поехали, — скомандовал «Булат». — Сворачиваем цирк. Через десять минут здесь пойдут гражданские.

Мы сели в машину. Тепло салона ударило в лицо, и только тут я почувствовал, как меня колотит отходняк. Рука, сжимавшая «Паркер» с ядом, затекла. Я аккуратно, как величайшую драгоценность, убрал ручку в спецконтейнер.

Мышеловка захлопнулась.

Мышь жива.

Но теперь она принадлежит нам. Целиком. Вместе с потрохами и секретами.

Отдел КГБ, в допросной не было окон. Только стены, выкрашенные грязно-зеленой масляной краской, привинченный к полу стол и табурет. Лампа под потолком гудела, как рассерженный шмель, выжигая сетчатку.

Толмачев сидел прямо. Его уже не трясло. Шок первой минуты прошел, уступив место холодному, могильному спокойствию обреченного. Он понимал: игры кончились. Перед ним на столе лежал «Паркер» с ампулой.

Мы с Серовым вошли без стука. Майор бросил на стол папку. Звук удара бумаги о дерево прозвучал как выстрел.

— Статья 64, пункт «а», — сухо произнес Серов, садясь напротив. — Измена Родине. Расстрел.

Он достал сигарету, не спеша закурил.

— Единственное, что ты можешь сейчас выторговать, Анатолий — это смерть без мучений. И то, что твоего сына не сгноят в лагерях, а просто вышвырнут из института.

Толмачев поднял глаза. В них не было раскаяния. В них был расчет.

— Что вам нужно? — голос его был хриплым, но твердым.

— Детали, — сказал я, прислонившись к стене. — Как вышел? Кто куратор? Где тайники?

— Если я скажу…

— Торг здесь неуместен, — оборвал его Серов. — Ты видишь эту ручку? Твои хозяева уже приговорили тебя. Мы — твоя единственная гарантия того, что ты доживешь до суда.

Толмачев посмотрел на ручку. Усмехнулся. Зло, криво. Он потер переносицу.

— Пишите. Я начал искать выход в семьдесят девятом. Сам.