Сон ягуара - Бонфуа Мигель - Страница 17

Двадцать седьмого сентября они получили дипломы врачей с пометкой summa cum laude[9] на пышном вечере в актовом зале Центрального университета Венесуэлы, подтвердив таким образом пророческие слова, которые дон Виктор Эмиро Монтеро и мать Лоренса Касадо когда-то сказали о них.

Ана Мария и Антонио прожили еще несколько недель в Каракасе как жених и невеста. Они гуляли, держась за руки, целовались посреди улицы, не обращая ни на кого внимания. В анонимности столицы они представляли себе, как живут здесь, под защитой ее толпы, в которой так легко скрыться. Но однажды утром, ощутив внезапный прилив ностальгии, Ана Мария встала с тяжелой головой и, повернувшись к Антонио, шепнула:

— Теперь мы должны вернуться.

Антонио молчал, и она, наклонившись к его уху, добавила:

— Нам еще надо написать историю.

Они возвращались через Анды, той же дорогой, которой приехала Ана Мария с Мамой Кончей шесть лет назад, убежденная, что все рассказы путешественников — правда. Тряский автобус укачивал их, Ана Мария закрыла глаза и уснула беззвучным сном, положив голову на плечо Антонио.

Ей приснился странный сон: черная тара, огромная бабочка, села на затылок отца, а автобус между тем катил через джунгли Чорони. Крылышки застили пейзаж, и она не видела ни сырных деревьев с сочащимися влагой ветвями, похожими на водопады, где туканы прятали свои тысячецветные клювы, ни толстого ковра папоротников, где рожала с ревом самка оцелота, ни ленивца в густой шерсти, ни зеленых стен жакаранды и цератонии, ни хамелеона, жующего муху размером со слепня, она не различала красных и лиловых маисовых полей цвета солнечного заката, ни непроходимых крон с розетками листьев, похожими на витражи соборов.

Антонио повернулся к Ане Марии. Он посмотрел на нее и увидел такой, какой никто никогда ее не видел, такой обездоленной, такой уязвимой, от всего отрешенной во сне, он увидел ее без маски мужественной сильной женщины, одну на земле. Он чувствовал, что давно ее знает или они так похожи, будто уже встречались в другой жизни. Он узнал себя в этом скрытом страхе, в этой силе, давшей слабину, и почувствовал такую веру в будущее, что содрогнулся. Осторожно, чтобы не потревожить ее сон, он заправил прядь волос ей за ухо, погладил висок, потом положил ладонь на ее теплый живот, и ему почудился на ощупь, между двумя подскоками автобуса, ребенок, который еще будет, который ждет в тумане предзнаменований, ребенок, который появится лишь позже и подарит этой чете и величие, и страдания.

Автобус резко затормозил посреди джунглей, где-то у Эль-Венадо. Было, наверное, часов семь. Вошли двое военных и двинулись по рядам:

— Есть здесь некая Ана Мария Родригес?

— Это я, — сказала она, вставая. — В чем дело?

— Пройдемте с нами.

Она взяла Антонио за руку и твердо ответила:

— Я никуда не пойду без него.

— Пусть тоже идет, если угодно.

Их вывели из автобуса и проводили к элегантному черному «кадиллаку» с тонированными стеклами. Сидевший внутри мужчина в костюме открыл им дверцу и с улыбкой пригласил сесть.

— В чем дело? — повторила Ана Мария.

— Дело в том, госпожа Родригес, что меня прислало за вами правительство. Штат Сулия не может допустить, чтобы первая женщина-врач приехала в Маракайбо на вульгарном автобусе, докто́ра.

Глаза Аны Марии расширились от удивления. Впервые ее назвали докто́ра. Она повернулась к Антонио, но тот, ошеломленный, только пожал плечами.

— Вам будет оказан торжественный прием на площади Боливара, — сказал мужчина.

Площадь Боливара была тогда самой жаркой площадью в мире. В середине дня женщины ждали автобуса в тени электрических столбов, а мужчины варили яйца на капотах машин. Говорили, что заключенные в тюрьмах соглашались на самую черную работу за кубик льда на затылке, а отраженный свет деформировал прутья решеток. Духота была такая, что даже ночью люди думали, будто еще день. Лавки, школы, базары, лотерейные киоски — все закрывалось незадолго до полудня и открывалось вновь только в четыре часа, когда тень становилась шире.

Поэтому в тот день, четырнадцатого ноября, около трех все удивились, увидев скопление избранных, чиновников мэрии и всей местной прессы. Жара достигла пика, когда на проспекте показалась вереница официальных машин, среди которых в открытое окно бронированного джипа с личным шофером губернатора за рулем можно было увидеть женщину с усталым лицом, похожую на старшеклассницу.

На мгновение продавцы мороженого и прохожие сняли солнечные очки, чтобы лучше рассмотреть эту молодую женщину, которую привезли с такой помпой, ее косички, книги в руке и ситцевое платье самого простого покроя. Кто-то подал голос, сказав, что это, наверное, супруга президента.

Губернатор подошел к установленному на помосте микрофону и прояснил ситуацию, объявив, что город рад приветствовать Ану Марию Родригес.

— Это первая женщина-врач в штате Сулия, — с гордостью добавил он. — И она родом из Маракайбо.

Он подал ей руку, и они спустились на улицу, заранее украшенную горшками с гардениями и разноцветными флажками, под оглушительный концерт трубачей и барабанщиков. Жители Маракайбо, никогда не видевшие на людях женщины впереди мужчины, толпились на балконах и у окон, убежденные, что присутствуют при историческом событии. Ана Мария, растерявшаяся от всей этой суматохи, вымотанная долгой дорогой, не вмешивалась в церемонию. Когда губернатор, наклонившись к ее уху, сказал, что ей будет вручена медаль города, ее это даже не взволновало.

— Я хочу домой.

На пороге родного дома чьи-то руки оторвали Ану Марию от земли. Ее поджидал Чинко, отец, и их встреча после долгой разлуки стала праздником поцелуев. В изгнании он похудел и состарился. Глаза, однако, остались молодыми, а возвращение дочери влило в него новые силы.

— Ана Мария, — сказал он, внимательно рассматривая ее, — ты гений.

Шесть лет назад она уехала в Каракас, но выглядела так, будто прошло двадцать. Ее лицо приобрело отпечаток мудрости взрослой жизни. Взгляд не был больше взглядом девочки, любимицы отца, да и всей семьи, маленькой принцессы, теперь у нее были глаза женщины. Даже голос изменился. Целая жизнь в большом городе, с ее трудностями и вызовами, достоинством и победами, тайными ранами и непредвиденными посулами, читалась в спокойных и уверенных движениях Аны Марии.

Назавтра после ее приезда, в понедельник, в половине седьмого утра Ана Мария уже выпила кофе, когда Чинко открыл окна, выходившие на улицу. Ему пришлось ухватиться за подоконник, чтобы не упасть.

— Кто все эти люди? — спросил он, едва не крича.

Ана Мария подбежала к окну и увидела разморенных утренней жарой женщин всех возрастов, они шли чередой, неся корзины с провизией и букеты цветов, были одеты совсем просто, и этот необычайный кортеж двигался к ее двери. Очередь тянулась на три улицы и терялась вдали за церковью. Казалось, полчище незнакомок окружило ее дом, щеголяя платьями и зонтиками, размахивая дырявыми веерами и фетровыми шляпами, и все хотели ее увидеть, все останавливались на нее посмотреть. Новость разнеслась за одну ночь далеко за пригороды Маракайбо, до деревень на юге озера, где ничего не знали о медицине, и подняла такую волну возбуждения и восторга среди женского населения, какой не видели со времен открытия нефти.

Ана Мария весь день осматривала и выслушивала эту нескончаемую череду, записывая на листке плотной бумаги дни овуляции, верная клятве Гиппократа, но процессия не скудела, даже наоборот, прибывала, за последними молодыми девушками шли все новые швеи, гладильщицы, кухарки, бормоча молитвы, шли десятки женщин, слабых здоровьем, измученных ожиданием, с покрытой коростой кожей и выжженной солнцем сетчаткой глаз. Ей несли скатерти ящиками, гороскопы и грозди плантанов, златокрылых колибри в клетках, свечи в форме ангелочков и стеклянные банки с консервированными яйцами. Так описала этот день сама Ана Мария позже, вспоминая свое возвращение в Маракайбо.