Сон ягуара - Бонфуа Мигель - Страница 5

— Тогда приходи через три дня, — сказала она. — Здесь и надо делать все.

Через три дня Антонио пришел точно вовремя, в девять часов, как было условлено. Открыв дверь «Мажестика», он долго не мог прийти в себя от изумления, когда увидел посередине комнаты гору остриженных волос, сваленных точно стог соломы. Этот рыжий холм еще сохранил алые отблески и весил не меньше четырех фунтов. Рядом он разглядел фигуру в белом халате из альпаки, сидевшую в углу в обитом бархатом кресле, — она показалась ему высеченной из алебастра ланью.

Это была обритая наголо девушка, и два индейца массировали ей голову маслом макадамии. Девушка сидела устремив взгляд в пустоту. У нее была бледная кожа. Антонио дал бы ей лет двадцать, но что-то в манере держаться, какая-то пришибленность и усталость, что-то в выступающих венах на руках и печальных морщинках на лбу подсказало ему, что ей вдвое больше. Она казалась застывшей, неподвижной, как статуя, затерянной в незнакомом ему мире, и Антонио заподозрил по жуткому выражению, мелькнувшему в ее глазах, что в этом уединенном борделе совершаются в полной безнаказанности все мыслимые любовные бесчинства.

Девушку звали Леона Коралина. Она пришла в Маракайбо через колумбийскую границу, прослышав, что по ту сторону гор льет нефтяной дождь, и сбежав из-под власти сутенера с длинными светлыми усами, обладателя всех возможных пороков, который прогуливал ее на панелях Картахены в шелковых чулках и продавал оравам туристов за гроши. Однажды февральским вечером, поняв наконец, что только сама сможет изменить свою судьбу, она остригла волосы и продала их проводникам из сьерры, чтобы перейти границу по тропам сквозь непроходимые джунгли, проделала затем опасный путь со спекулянтами топливом, которые хотели платы натурой, и добралась до порта Маракайбо со стрижкой под мальчика и на десять лет старше.

По приезде она стала работать в «Мажестике» на Лукрецию Монтилью, потому что, на свою беду, больше ничего не умела. Но против всяких ожиданий этот новый старт, хоть и нелегкий, подарил ей вторую молодость. Однажды утром она с изумлением обнаружила, что ее прежде темные волосы, которые отросли за время опасного перехода через джунгли, изменили цвет, и теперь она красовалась с пламенеющей шевелюрой цвета крови, победоносно красной, что было, по ее мнению, чудом, какое может случиться только с девушками, побывавшими в аду.

Ходила легенда, что нужно два часа, чтобы расчесать эту дантовскую гриву, ниспадающую до бедер бархатистыми кудрями, украшенную косами на манер торговок с острова Маргарита; и локоны эти были так знамениты в городе, что им приписывали целебные свойства. Слух распространился быстро. Моряки стучались в дверь «Мажестика», чтобы провести часок с Леоной, желая лично удостовериться в правдивости россказней, и уходили в море злосчастья, осеняя крестом ее дверь, убежденные, что отныне их будут хранить ее кудри. В непроглядной ночи Маракайбо из парадной гостиной можно было увидеть вереницы мужчин, надушенных одеколоном, они прятали банкноты в кальсоны, говорили на всех языках, носили на шее талисманы из перьев альбатроса для защиты от кораблекрушений, и все шли нескончаемым паломничеством к ее комнате, и каждый приходил очистить душу на одной и той же подушке.

Две недели спустя новость достигла ушей самого губернатора, он тайно пожаловал однажды вечером, переодевшись матросом, и заявил, что подарит участок земли, если ему позволят кончить ей в волосы. Дело получило огласку, и Лукреция Монтилья, женщина алчная и хитрая, привыкшая к прихотям мужчин, явилась в комнату Леоны и решительно спросила, как она на это смотрит.

Леона посмотрела на нее блуждающим взглядом: — Я соглашусь, но только при одном условии.

— Каком?

— Пусть мне потом обреют голову.

Вот тогда-то и пришел в «Мажестик» Антонио. Первое, что ему велели сделать, — убрать волосы Леоны, которые заняли столько места в главной гостиной, что вывозили их на двух тачках, и оставили в воздухе аромат экваториальных роз.

Ему давали мелкие поручения. Менять белье, чистить кастрюли, драить полы, мыть, натирать, отскребать умывальники, варить кофе и зажигать дюжину керосиновых ламп, с которыми следовало обращаться осторожно, чтобы не взорвать весь дом.

В этом заведении он был единственным работником мужского пола, и скоро все стали звать его омбресито, маленький мужчина. Поселили его в каморке, которая была для него парадным залом замка в сравнении с картонным ящиком, где прошло его детство. В этой тесной комнатушке нельзя было даже повесить вентилятор, так мал был потолок и так близко друг к другу стены. Столетние потолочные балки, вытесанные из досок носа корабля, который спасли во времена Генри Моргана, еще были пропитаны пеной дальних плаваний с примесью крепкого табака, и в иные часы от жары из всех щелей веяло соленым запахом былых пиратских подвигов.

Раз в неделю Лукреция Монтилья подвергала девушек всестороннему осмотру на предмет гигиены, не упуская ни одной мелочи. Она сама обучала их искусству обольщения, сама наряжала с учетом всех тонкостей любви и добивалась от них жизнерадостности и легкости, каких не видывали со времен лупанариев Помпеи.

По легенде «Мажестика», все эти девушки были потомками одного мужчины, отважного немца Амброзиуса Эингера, приплывшего четыреста лет назад с двумя бригантинами и каравеллой, снаряженной пушками, в Ла-Барру и высадившегося в этом затерянном уголке мира с сотней солдат и четырьмя десятками лошадей. Говорили, что первым делом он построил приходскую церковь с кровлей из пальмовых листьев и глинобитными стенами там, где располагалось прежде маленькое туземное поселение, состоявшее из нескольких уединенных домиков, — все звали его Маракайбо. Обезумев от неисцелимой золотой лихорадки, он нападал на окрестные деревни в поисках мифического города изумрудов и жемчугов, отрезал уши, чтобы украсть серьги, а также носы ради колец, ноги ради ножных браслетов и головы ради ожерелий, набил сколоченные в Германии сундуки окровавленными диадемами, благодаря за это Господа, изнасиловал всех женщин из ограбленных поселений и умер, пронзенный пятнадцатью стрелами воинов Памплоны, успев произвести на свет пятьдесят дев с золотистыми как янтарь волосами, пятьдесят данаид с глазами цвета бирюзы, чьи прапраправнучки теперь в этом тропическом логове расплачивались за древнее проклятие.

Антонио прожил там два года. Каждое утро Лукреция Монтилья давала ему питье на основе брома и водяных лилий, которое, как говорили, умеряет сексуальный аппетит, чтобы дневная работа выполнялась без помех вожделения. К концу дня, когда действие настоя ослабевало, Антонио чувствовал, как нарастают в нем волнения, подавленные свойствами цветов, и дикая сущность его желаний вновь вступала в свои права. Обычно его отсылали спать до прихода первых клиентов. Но по ночам в борделе было так шумно, что Антонио даже не требовалось прижиматься ухом к стене, чтобы представить себе чудесные содрогания девушек из «Мажестика», и достаточно было скрипа несмазанной пружины, скрежета ногтей по комоду, смеха или стона, чтобы явственно увидеть, какая сцена разыгрывалась в нескольких метрах от него. Часами тайные любовные игрища озера Маракайбо выплескивались в каморку прислуги с мощью потопа, и когда он наконец засыпал в этом гуле голосов и стуке ставней, звоне зеркал и шелесте юбок, его сон был кораблекрушением, в котором тонули нимфы с кожей цвета красного дерева.

В марте «Мажестик» заполонили приезжие девушки со всех концов земли, привлеченные толпой одиноких мужчин, которых вдохновило открытие нефти. Казалось, эти создания не только явились с другого континента, но были и вовсе другой породы. Их ароматы неопределимых географических координат надолго оставили в умах матросов Маракайбо стойкий отпечаток далекой мифологии.

Каждое утро, с десяти часов, они сновали по дому в легких одеяниях, обсуждая прихоти вчерашних мужчин. В эти часы Антонио мог заметить свежие следы пальцев на белой спине и бледные синяки на коленях, словно к ним приложили две серебряные печати в знак того, как усердно они всю ночь молились.