Русская дуэль. Мистики и охранители - Гордин Яков Аркадьевич - Страница 3

Дуэльные ситуации были его стихией. Все, кто наблюдал поэта у барьера, говорили о его благородном и деловитом хладнокровии в эти минуты. Например, Александр Вельтман:

«Я… был свидетелем издали одного „поля“ и признаюсь, что Пушкин не боялся пули точно так же, как и жала критики. В то время как в него целили, казалось, что он, улыбаясь сатирически и смотря на дуло, замышлял злую эпиграмму на стрельца и на промах».

(Вельтман говорит о двух известных ему «полях» – поединках – Пушкина, состоявшихся в летних садах под Кишиневом. Первый – с Зубовым. Противник во втором нам неизвестен.)

Имеются два свидетельства – Владимира Даля и Александра Тургенева – о каком-то поединке Пушкина в Одессе, окончившемся бескровно.

Липранди, участник нескольких войн и поединков, точно и сжато очертил характер Пушкина-дуэлянта:

«Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления; но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертию, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью, при полном сознании своей запальчивости, виновности, но не выражал ее. Когда дело дошло до барьера, к нему он являлся холодным, как лед. На моем веку, в бурное время до 1820 года, мне случалось не только видеть множество таких встреч, но не раз и самому находиться в таком положении, а подобной натуры, как у Пушкина, в таких случаях я встречал очень немного».

Что же это было? Неумение ценить свою и чужую жизнь? Гипертрофированное самолюбие?

В июле 1821 года, после несостоявшейся дуэли, Пушкин писал своему противнику письмо, которое можно считать манифестом, энциклопедией его дуэльных представлений тех лет:

Дворянин не имеет права уклоняться от дуэли. И дворянин имеет неотъемлемое право на дуэль. «Осуществить свои права русского дворянина» – заставить противника выйти на поединок.

Дворянин не имеет права вмешивать государство – городские власти – в дуэльные дела, то есть прибегать к защите закона, запрещающего поединки.

Дворянин не имеет права опускаться на недворянский уровень поведения. Опускаясь на подобный уровень, он лишает себя права на уважительное, хотя и враждебное, поведение противника и должен быть подвергнут унизительному обращению – побоям, публичному поношению. Он становится вне законов чести. И не только потому, что он вызывает презрение и омерзение сам по себе, а потому главным образом, что он оскверняет самое понятие человека чести – истинного дворянина.

Через много лет, добиваясь дуэли с Дантесом и считая, что тот пытается от вызова уклониться, Пушкин собирался бить Геккернов на светском приеме – опозорить как людей вне чести и заставить драться. Письмо к Дегильи – ранний аналог знаменитого письма к Геккерну.

Пушкин называл себя «человеком с предрассудками». Одним из главных предрассудков, определявших его жизнь, было представление о чести как абсолютном регуляторе поведения – личного, общественного, политического.

Предрассудок чести – этот жестокий эталон, с коим он подходил к любому явлению бытия, – пожалуй, ни у кого больше в русской культуре не встречался в столь чистом и всеобъемлющем виде. Но был и еще один предрассудок, органически сочетавшийся с предрассудком чести и игравший огромную роль во взаимоотношениях Пушкина с миром.

Глава II

Отступление: предрассудок свободы

Трагическая сущность высокой дуэли отнюдь не сводилась к незаконности самосуда и противопоставлении своей гордыни, своей индивидуальной воли государственным установлениям.

Один из крупнейших религиозных русских мыслителей-моралистов Семен Франк в работе «Духовные основы общества», не касаясь проблемы дуэли, тем не менее посвятил принципиально схожей проблематике главу «Основной дуализм общественной жизни». Он писал:

«Это тот загадочный, составляющий постоянную трудность для всех теоретиков права факт, что момент „должного“, начало, нормирующее общественные отношения и идеально их определяющее, существует в двух формах: в форме права и в форме нравственности. Как объяснить тот странный факт, что человеческое поведение, человеческая воля и отношения между людьми подчинены не одному, а двум разным законодательствам, которые по своему содержанию в значительной мере расходятся между собой, что ведет к бесчисленным трагическим конфликтам в человеческой жизни?»[3]

И далее, объясняя причины этой роковой двойственности, Франк с горечью констатировал:

«Холодный и жестокий мир права, с присущим ему узаконением эгоизма и грубым принуждением, резко противоречит началам свободы и любви, образующим основу нравственной жизни»[4].

О принципиальной двойственности дуэльной ситуации писал и Юрий Михайлович Лотман в лучшем из лапидарных анализов истории русской дуэли, включенном в комментарий к «Евгению Онегину»:

«Русский дворянин XVIII – начала XIX века жил и действовал под влиянием двух противоположных регуляторов общественного поведения. Как верноподданный, слуга государства, он подчинялся приказу. Психологическим стимулом был страх перед карой, настигающей ослушника. Как дворянин, человек сословия, которое было одновременно и социально господствующей корпорацией и культурной элитой, он подчинялся законам чести. 〈…〉 Идеал, который создает себе дворянская культура, подразумевает полное изгнание страха и утверждение чести как основного законодателя поведения»[5].

Лотман безусловно прав. Он блестяще на нескольких страницах представил «социально-корпоративный» аспект проблемы. Но мы имеем смелость предположить, что этим аспектом дуэльная проблематика в России не исчерпывалась. Дуэльная идеология, разумеется, была порождена социально-корпоративными представлениями дворянства, выработавшими в послепетровский период трудноопределимое, но мощно воздействовавшее понятие чести. Однако в идеальных случаях, в эталонных ситуациях высокой дуэли, которые и составляют суть явления, человек чести вырывался за пределы представлений сословного быта и оказывался в сфере чистой экзистенции – свободного самоосуществления. Недаром основатели экзистенциализма связывали состояние свободы с предельными ситуациями, к которым с неизбежностью относится дуэль.

Лотман настаивает на определяющем ритуальном принципе в дуэльной практике:

«Дуэль, с ее строгим ритуалом, представляющим целостное театрализованное действо – жертвоприношение ради чести, обладает строгим сценарием. Как всякий жесткий ритуал, она лишает участников индивидуальной воли»[6].

Но само решение выйти на поединок – в ситуации высокой дуэли – было мощным проявлением именно индивидуальной воли, а поведение у барьера оказывалось делом техническим.

Рассматривая историю русской дуэли, мы столкнемся с этими нечастыми, но фундаментальными по смыслу ситуациями, вершинными проявлениями дуэльной практики.

В частности, Пушкин и Лермонтов были фактически инициаторами своих последних дуэлей. Формально вызвал Пушкина Дантес, а Лермонтова – Мартынов. Но оба поэта заставили своих противников пойти на этот шаг.