Балийские рассказы - Ильбур Александра - Страница 10

Они сидели на гальке и пили сладкий чай прямо из стеклянных стаканов, обжигаясь. Американец молчал, потом сказал:

– Знаете, я думал, что увижу знак. Музыку, свет, ангела, что-нибудь. А было – просто. И… этого хватило.

– Иногда достаточно просто, – ответил Лукас. – Слишком много света – ослепляет.

Американец улыбнулся впервые.

– Мой отец прожил всю жизнь, думая, что его дед там, в воде, один. А теперь мне кажется, он не один.

Лукас ничего не сказал – потому что знал: там, внутри, полный дом.

Рассказы перед брифингом после этого случая изменились. Лукас всё так же говорил про «проверяем запас воздуха на двадцати, выходим по буйку», показывал схемы течений, предупреждал про бережное отношение к кораллам. Но теперь он добавлял пару фраз – коротких и, казалось бы, лишних:

– Это не парк развлечений. Это кладбище. Здесь – чьи-то имена. Мы – гости. Снимайте красиво. Плывите мягко. Ничего не берите, кроме фотографий и памяти.

Он заметил, как воздух вокруг сдвинулся: люди кивали, волнуясь, говорили друг другу тише. Иногда кто-то спрашивал: «А если найти что-то?». Он отвечал: «Подумай, у кого ты это отбираешь». Этой фразы хватало.

Ночью сны стали другими – всё ещё яркими, но без крика. Руки не тянулись из воды, а махали – как с лодки на лодку. Он просыпался не вздрагивая, а будто его аккуратно поставили на берег.

Через несколько недель он поехал в Амед по делам и, как всегда, заглянул в лавку старика-резчика, у которого покупал деревянные маски и рыбины для сувениров. Старик держал в руках кусок железного дерева – улин – и строгал его узкой стамеской. Лукас смотрел, как из грубой болванки выступает тонкая рыбья спина, как живая древесная пыль ложится на доску коричневым снегом.

– Ты стал другим, – сказал старик, не поднимая глаз.

– С чего ты взял?

– Ты стал медленнее. Медленные люди видят больше.

Лукас хмыкнул.

– Мне снились они – моряки. Сейчас снятся чаще – но спокойнее.

Старик закончил линию, подул на резьбу, отложил стамеску.

– Знаешь, почему улин не гниёт? – спросил он. – Потому что он рос долго и не спешил. В нем нет лишней воды, только то, что надо. Так и с памятью: если её не расплескивать, она становится крепкой.

Лукас взял деревянную рыбину – теплую, только что рожденную. И подумал, что, может быть, его работа – не только в том, чтобы нырять и показывать людям красивое. А ещё – в том, чтобы учить их не торопиться.

Через три месяца пришло письмо – настоящее, бумажное, со штампом Сан-Диего. Внутри – короткая записка от американца и старая фотография: двое мальчишек на пляже, у ног – ведро, из ведра – торчат палки для воздушных змеев. На обороте было написано: «Джон и Питер, 1938». Ниже – новая, цветная фотография: тот самый медальон на коралловой полочке, снятый под водой. Американец попросил Лукаса передать копию старому рыбацкому селу – «чтобы знали, кого они спасали в ту ночь».

Лукас повесил обе фотографии в варунге Путу. Посетители спрашивали: «Кто это?» – и Путу рассказывала своим мягким, чуть насмешливым голосом историю про «гостей, которых море держало долго, а мы держим в голове». Люди слушали внимательно, как слушают старые сказки.

Однажды на закате, когда море было гладким, как раскатанная сталь, Лукасу захотелось нырнуть один – без туристов, без инструкций, без фонаря. Только он и вода. Он шагнул, погрузился, проплыл вдоль края корпуса, ладонью отметил знакомые шероховатости – как человек, который обходит дом в темноте и знает, где скрипит доска.

У полочки с медальоном он почти не остановился – коротко кивнул и поплыл дальше. Там, где «Либерти» больше всего похож на кита, есть место, где вода звучит иначе – тонко, стеклянно. Там он висел минуту, две, три – время в воде ведет себя странно. И вдруг понял: это не «последний нырок», как говорили сны. Это – первый, в котором ему не нужно было искать знак. Он больше не искал знак.

На обратном пути вверх, когда сверху – уже золото и свет, он посмотрел вниз еще раз. И увидел корабль не как разрушенный металл, а как длинную, твердую историю, на которой вырос сад.

Когда на востоке Бали наступают ночи без ветра, черный песок у воды на секунду становится зеркалом. В нем отражается небо и огни джукунов – рыбачьих ламп вдалеке. В такие ночи в варунге Путу под тиканье старых часов Лукас пишет в блокноте новые заметки. Не сны – истории. Про тех, кого он встретил под водой и на берегу. Про вещи, которые нужно возвращать. Про людей, которые держат для вас лодку, пока вы плывете.

Иногда кто-то из туристов просит: «Покажи место, где лежит медальон. Я хочу его увидеть». Он улыбается и качает головой:

– Не сегодня. Иногда лучше знать, что он там, чем смотреть на него.

Он говорит новое правило, которое придумал для себя:

«Не бери с моря ничего, кроме воздуха. Не оставляй в море ничего, кроме благодарности».

И когда ночь становится теплой и густой, как чай, ему кажется, что где-то очень далеко, за рифом, кто-то смеется – коротко, молодо, как смеются на палубе перед отплытием. И он смеется в ответ – тихо. Потому что наконец понял простую вещь: мы не всегда можем вернуть людей. Иногда достаточно вернуть их имена.

Игры под запретом

Когда ты переезжаешь в другой город – это всего лишь смена декораций. Новые улицы, новые лица, стресс, но привычный мир рядом. Когда переезжаешь в другую страну – это совсем другое. Чужая культура, чужой язык и пустота вокруг. Чувствуешь себя выброшенным на остров: нужно искать еду, крышу над головой и хоть кого-то, с кем можно разделить одиночество.

Не каждый выдерживает этот период. Многие экспаты в первые месяцы ходят, как тени, и жуют тоску. Но мне повезло.

Через два месяца у меня уже была большая семья – тридцать человек. Яркие, энергичные, решившие оставить офисы и «начать с нуля». Финансисты, юристы, продажники. Мы были такими разными, что от этого становились ближе.

Главным у нас был Араз – парень с кавказским обаянием и неиссякаемой энергией. Его вилла стала штабом: ужины «кухонь мира», фильмы на проекторе, настольные игры. Те, кто снимал крохотные номера в отелях, здесь впервые чувствовали, что у них есть дом.

Мы бродили по пляжу Double Six, сидели в кафе B9B и смотрели на закаты. В такие вечера весь мир казался на ладони: океан, смех друзей и простая благодарность за то, что мы здесь.

А потом Араз пропал.

Не отвечал в чате, не брал трубку. Сначала мы шутили: «Наверное, заснул после вечеринки». Но прошло два дня. Договоренный ужин отменился. И сердце сжалось.

Я открыла русскоязычный чат. И там – сообщение, от которого внутри все оборвалось:

«На вилле задержана группа иностранцев за игру в покер. Все арестованы».

Я знала. Без сомнений. Это он.

Азартные игры в Индонезии под жестким запретом. Это не штраф. Это может быть тюрьма. И слово deportasi, которое потом висит на тебе клеймом.