Балерина - Модиано Патрик - Страница 8

От станции метро она шла по проспекту к дому Полы Юберсен. Хозяйка отсутствовала недели две, и каждый раз, встречаясь с Старассом на несколько часов, она оставалась наедине с ним в квартире. Была ночь, теплая ночь, хотя на дворе декабрь. Вскоре предстояла последняя репетиция «Поезда Роз» с Старассом на сцене театра на Елисейских Полях. А потом, на следующий вечер, премьера балета, поклон и аплодисменты, во время которых тело, напряженное от усилий, постепенно расслабляется. И наверно, больше она не увидится с ним.

В тот вечер, по мере того как она приближалась к дому, в ней поднималось какое-то острое чувство, которое, она знала, еще усилится, когда она будет в спальне вдвоем с ним. Утром они репетировали, а теперь он ждал ее в спальне. Она старалась идти спокойным шагом, и от этого сильно билось сердце. Это почти не отличалось от чувства, которое охватывает вас, когда вы выходите на сцену к партнеру. Но гораздо острее.

Она медленно открыла дверь подъезда и у первой ступеньки лестницы на минуту остановилась. Поднимаясь, она старалась вспомнить шаг сомнамбулы, который так удавался ей в балете Баланчина. На лестничной площадке достала связку ключей из кармана пальто. Она уже не могла совладать с нервозностью, и ключи упали. Свет погас, и она искала их ощупью в темноте. С трудом вставила нужный ключ в замочную скважину, так дрожала ее рука.

Войдя в гостиную, она увидела его пальто в углу, на спинке дивана, на том же месте, где видела его в первый раз. Она подошла к дивану, ступая как можно легче, чтобы избежать малейшего шума. Села, прямая и неподвижная, стиснув колени, и сидела в полумраке, думая о том, что он ждет ее в спальне. Она решала, каким коридором пройти к нему, и с этим колебанием, с этим временем, которое она нарочно тянула, мало-помалу достигла накала. Привычный коридор со стороны прихожей или тот, что длиннее, до ванной комнаты? Она услышала свой собственный шепот: «Самый длинный коридор…»

Она встала и пошла по коридору все тем же шагом сомнамбулы, но, по контрасту, сердце билось так сильно, что у нее вдруг перехватило дыхание.

***

Жиродиа дал мне отпечатанную на машинке рукопись под названием «The Glass Is Falling»9. Этот роман, вернее, длинную новеллу, написал некий Франсис Ла Мюр. Это было скрупулезное описание группы англичанок и англичан, которые долго жили на горном курорте в Энгадине, и отношений между ними, отношений легких и даже с налетом некоторой сексуальной свободы.

Я спросил, вправду ли мне надо добавить еще главы и согласится ли автор. Он улыбнулся и сказал, что автор согласен. Я тут же приступил к работе, не задавая больше вопросов.

Я работал в комнатушке, которую снял у Верзини, на улице Шово-Лагард. В конечном счете я приписал только две короткие главы в конце книги и вставил пассажи разной длины в предыдущие главы. Если добавить, что я делал небольшие купюры на каждой странице, менял слова и удалял эпитеты, думаю, это была скорее работа корректора. До выхода романа в серии с зеленой обложкой у Жиродиа он передал мне гранки и захотел «отметить» это со мной вдвоем в его ресторане на улице Сен-Северен. Он попросил меня прийти к одиннадцати вечера. Зал был пуст. Что мы, собственно, отмечали с этим издателем? Роман под названием «The Glass Is Falling» Франсиса Ла Мюра, над которым я работал, но полагал, что никто о нем никогда не узнает.

***

В ту ночь я шел вдоль набережных. Я сунул в карман пальто гранки «The Glass Is Falling», которые передал мне Жиродиа, еще не зная, покажу ли их балерине. Она обладала здравым смыслом и сказала бы мне своим ироничным тоном: «Да, но эта книга не твоя. Она Франсиса Ла Мюра. К тому же на английском».

Решительно, я не мог соперничать с ее искусством, и хоть эта «великая артистка», как говорил Овин, явно была расположена ко мне, я не уверен, что она принимала меня всерьез.

Несмотря на эти сомнения, ходьба вдоль набережных меня успокаивала. Я знал их так давно… Я был знаком с подъездом каждого дома, с любым окном и витринами антикваров, которые тянулись чередой до улицы Бак.

Проходя мимо отеля на набережной Вольтера, я пожалел, что не живу там, настолько это место всегда казалось мне магнитным полюсом Парижа на стыке двух берегов. Достаточно было пройти по мосту, чтобы оказаться на правом берегу, а глядя в ночь из окна вашего номера, на Лувр и сад Тюильри, вы чувствовали, что перед вами лежит будущее, полное обещаний. Слева от входа в отель, за большим окном первого этажа, я видел еще освещенный бар и двух человек за столиком в углу. На миг мне захотелось к ним присоединиться. Быть может, они ждали меня. Или это я назначил им свидание. В конце концов, для меня еще не кончился тот период жизни, который называют «временем встреч».

Я вышел к вокзалу Орсе, давно заброшенному. Он был слабо освещен изнутри, и если перегнуться через запертые ворота, можно было различить в полумраке холл и ряд окошек над деревянной стойкой, времен, должно быть, между двумя войнами или даже начала века. Они были гораздо меньше современных окошек, как будто люди того времени не доросли до сегодняшних. А между тем, зал ожидания без пассажиров напомнил мне Аустерлицкий вокзал когда мы, балерина, Овин и я, ждали поезда Пьера. Да, в очень давние времена еще была толпа в холле вокзала Орсе, и три человека – женщина и двое мужчин – встречали ребенка и стояли, как мы, у выхода на перрон, высматривая его в потоке пассажиров. Потом они прошли по перрону и увидели, как он выходит с чемоданом из хвостового вагона. И я в конце концов убедил себя, что это были мы, ведь те же ситуации, те же шаги, те же жесты повторяются сквозь время. И они не потеряны, но запечатлены на века на тротуарах, стенах и в холлах вокзалов этого города. Вечное возвращение того же самого.

Я шел по мосту Конкорд, и перспектива вернуться в мою каморку немного пугала меня. У входа в подъезд надо было нажать на кнопку выключателя, и мутный, словно ослабленный свет загорался на лестнице и в бесконечном коридоре с эмалевыми табличками на каждой двери. И я боялся, что свет будет таким же в квартире на Порт-де-Шамперре, где балерины наверняка нет, а я рискую разбудить Пьера и Овина. Можно сказать, что даже днем этот свет пропитывал мою жизнь. Свет, который никогда не был прямым.

Однако на краю площади Конкорд мне показалось, что фонари светят ярче обычного и выхожу я на большую поляну или на эспланаду на берегу моря. Поднялся легкий ветер, он повеял из сада Тюильри или от деревьев в начале большого проспекта слева, в стороне Елисейских Полей. Площадь казалась оазисом в сумраке. Я дышал полной грудью, вновь обретя присущие мне легкость и беззаботность. Я больше не боялся мутного света на лестнице и в коридоре. Я шел, и мои ноги уже не касались земли, как у балерины в балете «Поезд Роз». И от этой мысли меня одолел неудержимый смех.

***

Иногда мы с Пьером говорили, по четвергам, возвращаясь из кино. Я пытался понять, какой была его жизнь до приезда однажды вечером на Аустерлицкий вокзал. Но воспоминания ребенка так же фрагментарны, как и те, что остались у меня от моей юности. Когда я задумываюсь над этими обрывками: балерина, студия Вакер, Пола Юберсен и ее квартира, Овин и его пальто из ломаной саржи, все это похоже на воспоминания, которые сохранил Пьер, о каком-то моменте, каком-то месте, каких-то услышанных словах. И никогда в будущем он не сможет собрать воедино все, как делал это, заканчивая свои пазлы.

Так, он сказал мне, что поезд, который привез его однажды вечером в Париж, прибыл из Биаррица. Балерина так и не разъяснила мне эту подробность, ничего, кроме уклончивой фразы: «Он был где-то на Баскском побережье». Вопросы о Пьере смущали ее, наверно, она корила себя за то, что его бросила. А он – осознал ли он их разлуку? Судя по всему, нет, он просто забыл период своего детства до Биаррица, когда с ним могла быть мать. Только две картины из того периода остались у него в памяти: часы на пологой лужайке, циферблат которых состоял из цветов, на обочине широкого проспекта, где раскинулась ярмарка. Он сел на автодроме в машинку красного цвета с кем-то, кто навсегда останется для него незнакомцем. Где-то была собака, но он не мог сказать, где.