Фаза Быстрого Сна (REM) (ЛП) - Фитцек Себастьян - Страница 8

— Откуда… откуда вы это знаете? — пролепетала Алисé, не веря собственным ушам.

— Я знаю многое, фрау Марек. Садитесь. У меня для вас важное послание от вашего отца.

ГЛАВА 10.

Марвин.

Марвину было тринадцать лет, но дураком он не был. В этом-то и заключалась проблема. Будь он таким же тупым, как его брат Рики, который в свои четырнадцать до сих пор не мог завязать шнурки на ботинках, папа ни за что не заставил бы его заниматься этой грязной работой. Но Марвин умел отличить медную трубу от резинового шланга и — что самое главное — ещё не достиг возраста уголовной ответственности.

Если бы нагрянула охрана, которая якобы присматривала за этими руинами — по крайней мере, на решётчатом заборе перед подъездной дорогой висела относительно свежая табличка «Adler-Security», — дело, конечно, обернулось бы горой бумажной волокиты и неприятностями с опекой, но этим бы всё и кончилось. Не то что для папы, который был на условном сроке и загремел бы на годы, попадись он здесь. В этом жутком заброшенном месте, которое когда-то, говорят, было роскошным отелем.

— «Отель де Виль», — произнёс Марвин вслух, оглядывая заброшенное и загаженное фойе. — Больше похоже на «Дьявольский отель»!

Пыль, копившаяся годами, если не десятилетиями, защекотала ему в носу, и он вспомнил Люси, с которой когда-то ходил в школу. Раньше — когда мама ещё не сбежала, а папа ещё не таскал их с братом в фургоне по всей округе. Со свалки на свалку.

Люси всегда чихала, когда пила газировку — минералку, колу или что-нибудь ещё с пузырьками. И при этом так мило морщила нос. Здесь, в вестибюле, высоком, как вокзальный зал, ничего милого не было и в помине, зато глоток воды сейчас пришёлся бы очень кстати. Лёгкие, казалось, работали как фильтр, вытягивая пыль прямо из воздуха.

Это здание по дизайну ориентировано на Эмпайр-стейт-билдинг, — прозвучал в его голове отцовский голос. Видимо, это было что-то грандиозное в Нью-Йорке. Прежде чем папа стал отличником на кафедре «пьянства до упаду», он в другой жизни изучал интерьерный дизайн — и за много лет до рождения Марвина руководил проектом реконструкции гостиничного спа.

Интерьеры выполнены в стиле ар-деко. Чёрно-белая мраморная плитка, полированный гранит, зеркала в золотых и серебряных рамах. Уйма латуни в лифтах — и эти потрясающие светильники, изумрудно-зелёные и бордовые! — объяснял он ему тогда.

Что ж, сейчас от всего этого мало что осталось. Слишком толстый слой грязи покрывал пол. Признаков вандализма — гор мусора или граффити — не наблюдалось, зато крысиного помёта было в избытке. Немногочисленная мебель, ещё остававшаяся на местах, скрывалась под серыми чехлами, похожими на простыни.

А орёл над стойкой ресепшена — в стиле модерн он или как там это называется… — понятия не имею!

— Красиво-уродливо, — прокомментировал Марвин массивную обшивку стен из красного дерева, по которой скользил луч фонарика его телефона.

Папа сунул ему телефон вместе с инструментами в рюкзак, который Марвин, как всегда, таскал на своих вылазках. Кусачки, которыми он вскрыл навесной замок на стеклянной вращающейся двери у входа, болезненно впивались между лопаток, и он сбросил рюкзак на пол.

Так или иначе нужно было остановиться и прислушаться — нет ли звуков, говорящих о том, что он здесь не один. Может, он активировал бесшумную сигнализацию — хотя в этой развалине это вряд ли, — а может, как в прошлый раз на заброшенной стройке, наткнётся на бродяг.

Марвин затаил дыхание.

Странно, — подумал он. Обычно в таких местах слышался скрип перекрытий, бульканье воды в трубах отопления, гудение генератора, или хотя бы шум улицы, или свист ветра снаружи. Но здесь стояла тишина. Мёртвая тишина. Словно пожар двадцать лет назад не только сделал западное крыло этого здания из песчаника непригодным для жилья, но и испепелил все звуки.

Ладно, тогда — вниз, в подвал.

Или в «суттерен», как выразился отец, — что бы это ни значило. Там якобы находился бассейн.

«Строгая геометрическая форма, чёрно-белая мозаика, рама из полированной нержавеющей стали! Но не в этом суть…»

Нет, конечно, не в этом, — подумал Марвин, спускаясь по изогнутой мраморной лестнице в подвал. Бассейн ему вряд ли удастся открутить и унести. А вот бронзовые краны с матовой поверхностью — другое дело. Они должны быть в душевых и туалетах, между бассейном и спа. Но сначала нужно было осмотреться, а уж потом вернуться за инструментами.

Он повернул затёкшую шею вправо, потом влево — хрустнуло.

Чёртов рюкзак! Инструменты слишком тяжёлые.

Марвин завернул за угол на нижней площадке лестницы и чуть не умер от страха.

— Твою мать!

Он едва не врезался в странную штуковину, свисавшую с потолка над последней ступенькой. Одно из перьев коснулось его лица. Он направил луч телефонного фонарика на круглый плетёный предмет, от нижнего края которого тянулись несколько серебряных цепочек с прикреплёнными к ним чёрными перьями. Марвин сорвал эту штуку и швырнул на пол.

Затем повёл лучом по помещению. Перед ним открылась картина, от которой кровь стыла в жилах.

Ну и мерзость!

Бассейн выглядел так, будто должен был вонять, как засранный туалет в последнем кемпинге, выгребная яма которого переполнилась после ливня. Тёмно-коричневая, перемешанная с грязью жижа переплёскивалась через края чаши, что было столь же странно, как и полное отсутствие запаха.

Эта дрянь же должна нестерпимо смердеть!

По поверхности мутного варева бежала мелкая рябь, но Марвин не ощущал ни малейшего дуновения ветра. Его пробрал озноб, и одновременно изнутри поднялась волна жара.

Чёрт…

Единственное логичное объяснение движению воды — если это вообще можно было назвать водой — состояло в том, что в бассейне что-то находилось.

Перед мысленным взором возникло ящероподобное существо о двух головах и чешуйчатом хвосте — хвост, словно жало, пронзит поверхность бурой жижи, проткнёт его насквозь и утянет за собой в смертоносное болото бассейна.

К чёрту краны. Уходить. Немедленно уходить отсюда!

Марвин развернулся — и утратил всякую ориентацию. Там, где только что была лестница, по которой он спустился сюда, не было… ничего.

Хотя нет — «ничего» было не совсем точным словом. То, что открылось его взгляду, было чернотой — самой глубокой, самой абсолютной чернотой, какую он когда-либо видел.

Словно чёрная дыра, она поглощала любой луч света — в том числе свет его телефона.

— Алло? — спросил Марвин голосом, который показался ему чужим, потому что и звук, едва слетев с его губ, был проглочен этим чёрным нечто перед ним. — Тут есть кто-нибудь?

Темнота не дала ему ответа. Во всяком случае, не звукового.

Но затем он увидел нечто, заставившее его усомниться в собственном рассудке.

Он увидел самого себя.

Что бы ни находилось перед ним, оно было столь беспросветно тёмным, что в его черноте можно было увидеть собственное отражение.

Хотя… как тогда объяснить, что отражение протянуло к нему руку, в то время как сам он не шевельнулся ни на миллиметр?

— Помогите! — прохрипел Марвин.

И вдруг он с непостижимой ясностью понял, что больше никогда не будет завязывать Рики шнурки. И никогда больше не увидит, как Люси морщит нос. А увидит лишь самого себя — в этой тьме, которая теперь была уже не чёрной, а красной. И пахла железом. Как кровь.

Туман, в котором Марвин внезапно оказался, был, без сомнения, первым и последним запахом, который ему суждено было почувствовать здесь, внизу.

Он открыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука. Костлявая рука сзади слишком крепко зажала ему губы — и рывком опрокинула его спиной в бассейн.