Матабар VIII (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой" - Страница 88

Снег опять шел весь день — неспешный, густой, тяжелый — и к вечеру в который раз завалил город так основательно, что тот притих и сдался. Тротуары утонули в хрусте и разноцветном блеске. Мостовые растворились под белым покровом, и теперь улицы угадывались лишь по рядам фонарей, горевших по обе стороны проезжих частей; да по темным провалам подворотен, в которых снег еще не успел обжиться.

Арди шел по середине Ньювского проспекта — там, где днем грохотали экипажи и трамваи, — и под ногами не было ничего, кроме чистого, нетронутого снежного полотна, в которое он должен был бы проваливаться по щиколотку с каждым шагом, но его шаги почти не оставляли следов…

Лей-фонари на главных улицах пылали ровным голубоватым огнем — холодным, немигающим, точно осколки замерзших звезд, нанизанных на чугунные столбы. Свет падал на снег и окрашивал тот в бледную синеву, отчего улица выглядела дном замерзшей реки. А между Лей-фонарями, на боковых линиях и переулках, теплились отголоски прошлого — газовые лампы. Желтые, подрагивающие и немного живые.

Их свет прыгал по сугробам рыжими пятнами, и там, где голубое сияние Лей-фонарей встречалось с теплым газовым огнем, рождались странные, зыбкие тени. Не синие и не золотые, а какие-то совсем другие. Перламутровые. Каких не бывает нигде, кроме зимних вечеров Метрополии.

Арди остановился на мосту через Кайсаров канал и облокотился на перила. Черные воды внизу замерзли, конечно, и все тот же белый снег укрыл лед ровным слоем, но по берегам еще виднелись чугунные тумбы причалов и опрокинутые лодки, засыпанные до самых бортов. На той стороне канала вдаль вилась узкая набережная. Длинная, плавно изогнутая, обставленная фонарями с такой геометрической точностью, будто архитектор, вооруженный линейкой и циркулем, лично курировал процесс строительства. И дома вдоль набережной стояли так же — плечом к плечу, фасад к фасаду, каждый в четыре-пять этажей, с колоннами, лепниной, портиками, с темными окнами, в которых изредка вспыхивал теплый комнатный свет.

Дома, похожие на дворцы.

В этом городе трудно было провести границу между жилым домом и дворцом, между казармой и музеем, между доходным домом и поместьем аристократа. Все строилось с одинаковым размахом, с одинаковой имперской убежденностью в том, что даже булочная заслуживает мраморных колонн, а пожарная каланча — позолоченного шпиля.

А дальше, за набережной, за чередой крыш и дымоходов, виднелся Дворец Царей Прошлого. Он не кричал о своем величии — просто стоял, огромный, темно-золотой, припорошенный снегом по карнизам, и молчал. Дворец, похожий на дом. На очень большой, очень старый, очень усталый дом.

Арди выдохнул. Пар повис в воздухе и растаял.

Юноша пошел дальше.

Прохожих, как и все последние недели, почти и не встретишь. Те, кто все же отважился выйти на свежий воздух, пробирались по улицам с осторожной сосредоточенностью людей, форсирующих горную реку. Снег доходил им до колена, а местами, где ветер нагреб сугробы у стен, — и до пояса.

Закутанная в шаль женщина с корзиной вынырнула из подворотни, проковыляла десяток шагов и снова нырнула в следующую, срезая путь дворами. Старик в тяжелой шинели до пят чуть дрожал у газового фонаря и чиркал спичкой, пытаясь раскурить изогнутую трубку. Пальцы почти не слушались, спички ломались, но старик не сдавался, и рыжие вспышки серных головок выхватывали из темноты его обветренное лицо с белыми усами.

Двое мальчишек — непонятно откуда взявшихся в такой час — тащили за веревку санки, на которых отдыхала поленница дров, и хохотали каждый раз, когда санки застревали в очередном сугробе. Их смех звенел в морозном воздухе, чистый и тонкий, и разносился далеко-далеко.

В зимней тишине звуки жили долго.

На проспекте Памяти Арди обогнал автомобиль. Одинокий, черный, облепленный снегом по самую крышу, он полз по проспекту на первой передаче, буксуя и рыча мотором. Круглые фары выхватывали из темноты два конуса снежной пыли, и в их свете казалось, что машина не едет, а плывет сквозь белую муть. У тротуара стояли еще несколько автомобилей — брошенных, занесенных, осиротевших.

Их хозяева, видимо, сдались еще днем и ушли пешком, оставив свои машины вмерзать в сугробы. Один автомобиль — приземистый, с длинным капотом и раздутыми крыльями — оказался засыпан так, что превратился в снежный холм с торчащим боковым зеркалом. Другой, дерзко высунувший нос из-за угла, замер в нелепой позе, уткнувшись передним колесом в гранитную тумбу. Белый настил облепил его ветровое стекло и замерз, превратив в слепца. Машина, видимо, так и останется с белыми, незрячими глазами в ожидании весны.

Арди свернул с проспекта в переулок, и город сразу стал другим. Узкие линии между домами жили по своим законам. Здесь, даже в Центральном районе, не встретишь Лей-фонарей — только газовые лампы через каждые тридцать шагов. Между ними пролегали полосы густой, бархатной темноты, в которой снег из голубого постепенно становился серым.

Дома теснились все ближе. С карнизов свисали гирлянды сосулек. Толстых, кривых, мутно-белых, похожих на оплывшие свечи. С крыши где-то впереди с грохотом сошла лавина снега, обрушив целый пласт прямо на тротуар.

Арди остановился, переждал, потом перелез через свежий завал и пошел дальше.

В переулке было тихо. Так тихо, что Арди слышал, как потрескивает газ в ближайшем фонаре и как где-то далеко, за несколькими кварталами, скрипят полозья — кто-то все же предпочел сани. Снег глушил все звуки, укутывал город в вату, и каждый шаг Арди — мягкий, глубокий, с тихим хрустом — казался ему громче выстрела револьвера капитана Пнева.

Юноша вышел на площадь. Небольшую, круглую, с гранитной колонной посередине. На её вершине в зовущей за собой позе застыл мужественного вида человек.

Кого-то чествовали, кого-то помнили, вот только табличку замело.

Вокруг площади снова грудились дома, и в одном из них, на втором этаже, горело окно. Желтый, теплый прямоугольник света падал на снег, и в этом свете Арди различил кошку — рыжую, пушистую, сидевшую на подоконнике по ту сторону стекла. Кошка смотрела на него. Арди остановился и тоже посмотрел на кошку. Так они и провели несколько секунд — юноша посреди заснеженной площади и кошка в теплом окне, — а потом кошка зевнула, показав розовую пасть, и исчезла в глубине комнаты.

Арди улыбнулся. Легко и искренне.

Он пошел дальше. Снег продолжал падать — неспешный, густой, равнодушный ко всему. Лей-фонари горели голубым. Газовые лампы — желтым. Город молчал, засыпал, натягивал на себя снежное одеяло и просил, чтобы его не тревожили. Желательно до весны. А еще лучше — до недели Гроз.

И Арди не тревожил.

Он просто шел — мимо дворцов, похожих на дома, мимо домов, похожих на дворцы, мимо замерзших каналов, мимо спящих автомобилей, мимо одиноких фонарей — шел, и Метрополия впускала его в себя. Молча, как впускают старого знакомого, которого не нужно ни о чем спрашивать и ничего рассказывать.

Арди, полтора года назад прибывший в это странное, пахнущее дизелем, мазутом и углем место, никогда бы не подумал, что то сможет отвоевать себе место в его сердце. Но вот миновала уже вторая зима, проведенная Ардом здесь, в столице, и юноша отчетливо понимал, что, наверное, был не против остаться здесь еще на какое-то время. Может быть, на пару лет после того, как окончит обучение в Большом?

Предложение Тесс о том, чтобы вернуться в старый дом у горной реки, звучало заманчиво, но… Что-то останавливало Арда. Даже если предположить, что они с Миларом сумеют остановить Кукловодов в течение следующих нескольких лет, а Большая Война минует человечество, то…

Нет, Ардан хотел вернуться.

О Спящие Духи, как же он хотел вернуться обратно к горным холмам, рекам и лесам.

Юноша остановился на Арочном Мосту и посмотрел на ширящуюся Ньюву, которая около Дворца Царей Прошлого раскидывалась километровым, обледенелым простором. Она впадала в Ласточкин Залив, а оттуда прямиком в океан. Пройдет всего шесть, может, восемь недель, и вернутся ласточки с историями о том, что видели за бескрайними водами. Ардан будет снова стараться их не слушать.