Системный Друид. Том 2 (СИ) - Ло Оливер - Страница 49

Он отхлебнул из кружки, собираясь с мыслями.

— Я охочусь тридцать лет. Стая теневых пантер с альфой четвёртого ранга — это уровень, на который решится далеко не каждый охотник. Нас было семеро, без мага или артефактов. И мы справились. Все живы, — его взгляд скользнул к Дереку, завёрнутому в шкуру у костра. — Даже этот упрямый козёл, хотя и старался помереть по дороге.

Дерек приоткрыл один глаз, хрипло буркнул что-то неразборчивое в адрес козлов и их классификации, и снова закрыл.

Усталый тёплый смех прокатился по лагерю, и несколько мгновений все просто сидели и улыбались, отдавая дань особому чувству облегчения, которое приходит после общей победы.

Ярек, сидевший по правую руку от меня, подтянул колени к груди и повернулся ко мне.

— Вик, я давно хотел спросить, — его голос был негромким, но настойчивым, с любопытством, которое свойственно молодым людям, когда они нащупывают что-то для себя важное. — Откуда ты так хорошо понимаешь мана-зверей? Когда ты пошёл к альфе один, ты выглядел так, будто точно знаешь, что она сделает. Как ты это чувствуешь?

Вопрос простой, а ответ на него — на целую жизнь. Я мог бы рассказать о более чем тридцати годах в тайге, о тысячах часов наблюдения за зверями, которые не владели маной, но были ничуть не менее умны и опасны. О тигрице на переезде и манулах в браконьерских петлях. О десятках раненых животных, которых я выхаживал, выпускал, и которые иногда возвращались, чтобы постоять рядом на расстоянии броска, прежде чем раствориться в зарослях навсегда.

Рассказать о другом мире и другой жизни, о человеке, чья душа каким-то образом оказалась в теле шестнадцатилетнего мальчишки на краю магического леса. Рассказать мог бы, но толку от такого рассказа здесь и сейчас было бы мало.

— Наблюдение, — ответил я, подбирая слова. — Любой зверь — это, по сути, набор привычек. Как он двигается, куда смотрит, что нюхает, когда замирает. Всё это рассказывает историю, которую можно прочитать, если знаешь язык. Мана-звери сложнее обычных, у них другие привычки, другие инстинкты. Но база та же. Хищник защищает потомство. Раненый зверь прячет слабость. Альфа жертвует собой ради стаи. Это работает одинаково для волка, для пантеры, для тигра.

Ярек слушал, кивая на каждое слово.

— А то, что ты её отпустил? Как ты понял, что она уйдёт, а не бросится на тебя?

— Она мать, как бы странно это, возможно, ни звучало, — я пожал плечами. — Трое слепых котят в норе. Каждая секунда, которую она тратила на бой со мной, была секундой, оставлявшей их без защиты. Когда я показал, что знаю про гнездо, расклад для неё изменился. Бой перестал быть вопросом территории и стал вопросом выживания потомства. А мать, любая мать, выберет детей, каждый раз. Даже если ей придётся отступить и уйти.

Костёр стрельнул искрами, оранжевая россыпь взлетела к темнеющему небу и растаяла среди первых звёзд. Борг молча подкинул ветку в огонь, и она занялась жёлтым пламенем, осветив его лицо снизу вверх.

— Для тебя лес — это дом, — произнёс Мартин задумчиво, глядя в пламя. — Для нас он… ресурс. Добыча, шкуры, мясо, древесина. Мы берём, что нужно, и стараемся, чтобы осталось на следующий сезон. Вроде бы правильно, но… — он замолчал, подбирая слова. — Ты смотришь на это по-другому.

— Лес — это живая система, — я говорил медленно, стараясь подбирать слова так, чтобы меня поняли правильно, и не было никаких двойных толкований. — Каждый зверь, каждое дерево, каждый гриб и каждый жук — часть единого целого. Убери волков, олени расплодятся и объедят подлесок. Исчезнет подлесок, пропадут гнездовья птиц, а за ними расплодятся насекомые. Одно тянет за собой другое, и в итоге лес, который кормил три деревни, превращается в пустошь. Мы здесь — тоже часть этой системы, и наша задача — брать ровно столько, чтобы равновесие сохранялось.

Браун слушал молча, вертя в пальцах угольную веточку. Когда я закончил, он коротко хмыкнул, убрал веточку и посмотрел на меня с выражением, которое я видел у людей, столкнувшихся с идеей одновременно простой и неудобной, потому что она переворачивала привычный порядок вещей.

— Непростая мысль, парень. Непростая, но справедливая.

Костёр прогорал, угли оседали, и тепло собиралось у земли плотным слоем, пахнущим берёзовым дымом и хвоей. Охотники расползались по лежанкам, устраиваясь на ночь. Ярек завернулся в шкуру, Мартин лёг рядом с ним, Ольм устроился у валуна, прикрыв глаза, но продолжая дежурить рядом с Дереком. Борг взял первую караульную смену. Где-то в темноте за гребнем коротко тявкнула лиса, и бывалый охотник повернул голову на звук, привычно определяя расстояние и направление.

Я лежал на расстеленном плаще, глядя на звёзды, которые проступали сквозь прорехи в облаках, яркие, колючие, похожие на кристаллы маны на ладони. Покров Сумерек, полученный от альфы, ощущался лёгким давлением на коже, будто на плечи накинули невесомую ткань, которая чуть приглушала свет вокруг и делала контуры собственного тела размытыми. Новая способность требовала освоения, и я уже предвкушал первые эксперименты.

Тело гудело от усталости. Рёбра ныли после удара лапой, ссадины на руках саднили, мышцы тянуло после дня ходьбы с носилками и полным колчаном. И, несмотря на всё это, сон пришёл быстро.

К вечеру четвёртого дня обратного пути показалась вырубка вокруг Вересковой Пади — широкая полоса пней и молодой поросли, отделявшая деревню от стены леса. Солнце висело низко, окрашивая всё вокруг закатной медью, и дым из печных труб поднимался белыми ровными столбиками в безветренном воздухе.

Дерека подхватили на носилках двое парней с ворот, и Ольм пошёл рядом, придерживая раненого за плечо, хотя следопыт сердито отбивался здоровой рукой, утверждая, что «ноги целы и нечего таскать его, как мешок с репой». Целитель встретил процессию на пороге дома и без всяких препирательств увёл раненого внутрь. Когда дверь за ними закрылась, Ольм наконец позволил себе выдохнуть и сел на завалинку, привалившись затылком к стене. Пальцы следопыта всё ещё сжимали ремень от носилок, и он разжал их с усилием, одну руку за другой, будто забыл, как это делается.

У ворот собрались зеваки. Слух о том, что охотники вернулись с охоты на пантер, разнёсся по деревне быстрее, чем мы успели пройти половину главной улицы. Бакалейщик выглянул из-за прилавка, двое мальчишек подбежали к носилкам с Дереком, заглядывая под навес, пока Ольм не шуганул их одним взглядом.

У дома Борга охотники из Ольховых Бродов остановились. Мешки с трофеями, шкуры, клыки, ядра свалили на крыльцо, и Борг, расправив плечи, повернулся к Брауну. Крепкое долгое рукопожатие завершило совместный поход лучше любых слов.

— Спасибо, Борг, — Браун задержал его руку в своей. — За людей, за помощь, за всё. Приезжай к нам в Броды. Хозяйка моя давно просила тебя в гости, я уже со счёту сбился, сколько раз она мне напоминала.

— Приеду, — Борг кивнул. — Когда реку подморозит и ехать будет проще. И Хельгу захвачу, пусть с твоей хозяйкой познакомится.

Браун скупо улыбнулся, и складки шрама сместились, придавая его лицу выражение суровой теплоты.

— Её всегда рады видеть, — он повернулся ко мне. — Вик.

Я пожал протянутую руку.

— Браун.

— Мы у себя в Бродах будем рады тебя принять, если занесёт. И не только на охоту, — его голос стал серьёзнее. — У нас тоже есть лес, и людей, которые понимают его, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Запомню.

Ярек подошёл последним. Парень переминался с ноги на ногу, явно подбирая слова, которые не давались ему так легко, как удары ножом или стрельба из лука.

— Вик, — начал он, потёр затылок пятернёй и выдал разом, будто прыгая в холодную воду, — если будет возможность, поделись знаниями о повадках лесных зверей. Там, на привале, когда ты рассказывал про баланс в лесу — я такого нигде больше не слышал. Отец учит стрелять и выслеживать, а вот так, чтобы понимать, почему зверь делает то, что делает… — он замолчал, осознав, что говорит уже минуту без остановки, и покраснел до ушей.