Узел (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 21

— Не боишься? — прищурился он.

— Чего именно?

— Обезглавить университет. Оголить кафедру. Переманишь, буржуй, всю науку ближе к земле, — пояснил дядя Саша.

— А кафедра — не задница, чтоб бояться её оголять. Тем более не моя. Так что не боюсь. Хотят, чтоб наука работала на благо — пусть обеспечат её саму благами, хотя бы первой необходимости, — ответил я.

В прошлый раз так и вышло. Одна очень перспективная команда во главе с профессором, старым отцовским товарищем, в полном составе перебралась из Твери под те самые Кобелихи. Я не удивился. Я бы и сам поменял старую хрущобу на новый дом, пусть и с печным отоплением, но на свежем воздухе, да с возможностью заниматься любимым делом. А леса с грибами-ягодами? А речка с рыбой? А ферма с румяными доярками? Нет, у сухой теории не было ни единого шанса.

— Резонно, штопаный рукав, — крякнул Иваныч.

— Вот именно. А чтоб университет не боялся потерять голову — путь сам ей и думает. Мы сколько раз предлагали им сотрудничать?

Стас поднял правую руку, растопырив пальцы, загнув большой.

— Вот, четыре. Не ко мне вопросы, что у них там «така тякучка». Башкой надо было думать, а не грамотами-дипломами-монографиями, — кивнул я.

— Да я ж не в претензии, — поднял руки дядя Саша. — Сам не нарадуюсь. Как ни приедешь — душа ж поёт!

Там, меж полей, лесов и болот, где стали снова оживать и разрастаться почти вымершие деревни, многие из наших построили себе домики. Хорошо получилось: и для корпоративной культуры, и для мотивации персонала, и просто по-людски.

— Ладно, мужики. Наши цели ясны, задачи определены. Поднять бабла и не сесть сразу. Ну и для души, конечно, потом обязательно споём. И Стас подыграет нам на чутких струнах Фемидиных весов, — этот пассаж сам собой вырвался на одном из первых корпоративов агентства, и с тех пор использовался каждым сотрудником к месту и не к месту. Но каждый раз вызывая улыбки, вот как и сейчас. — Лафа, в общем. Все работают, а я пойду погуляю.

— Надолго? — легко, вроде бы, осведомился Иваныч, но я давно его знал.

— Не, дядь Саш, недалеко и ненадолго. Про баб вчера разговор зашёл, помнишь? Должны же у генеральных директоров быть редкие минутки до́суга, — понизил я голос в конце, сделав его загадочным.

— Вот это по-нашему! Вот это я понимаю — орёл, сокол! — вскинулся военный. — А то ишь ты, казниться он взялся, в «танчики» да «самолётики» играть. В другое надо играть, правильно! Милое дело!

— Ну, ты на всю ивановскую-то не ори, дядь Саш, — я сделал вид, что смутился. — И вообще сплюнь, чтоб не сглазить.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — подполковник дисциплинированно выполнил команду. Постучали по столешнице они со Стасом синхронно.

— Другое дело. Так что снимай с меня прослушку, наблюдение, спутники перенаправляй, пусть в другую сторону от меня смотрят. Я огласки не люблю, — продолжал я валять дурака.

— Понял-понял, Миш, не робей. Советами не замучают, ты мальчишка шустрый, сам справиться должен. Пора восстанавливать забытые навыки полевой работы в горизонтальной плоскости, — заверил он, тоже не упустив возможности позубоскалить.

До «Весны» решил добраться своим ходом. Ну, не пешком, конечно, но и не на приметном и известном почти всей Твери американском «самосвале». Дошёл неторопливо до остановки перед сквериком, за которым смотрели в спину окна нашей с Петькой комнаты. И почти сразу сел в подошедший «Пятнадцатый» автобус. Чтобы вскоре выйти за перекрёстком Тверского проспекта с Новоторжской улицей и направиться в обратную сторону. С крыльца грузинского ресторана махал и зазывал в гости один из его владельцев, но я прижал руки к груди, а затем развёл их в стороны, давая понять, что рад бы, но вот сейчас никак не могу. Мы попрощались, одинаково помахав над головами ладонями, сцепленными в замо́к.

У входа ресторана, сделанного в духе старого английского паба, поприветствовал администратор, Саша. И тоже пригласил зайти, пообещав потрясающие рёбрышки в медово-горчичной заливке. Пришлось отказать и ему, пообещав заглянуть непременно, но в следующий раз. Проходя мимо, глянул на часы. Не на руке, а в скверике на бульваре Радищева, на те, старинного вида, что были одним из символов города. Времени оставалось немного, но запас был. Поэтому я прошёл мимо входа и заглянул в цветочный. Чтобы не выпадать из образа.

На входе в кафе чуть задержался, оглядываясь. Тот самый антураж с советским колоритом: неваляшки, старые пластинки, плакаты, один из которых призывал «заставлять себя есть чёрную икру». И за дальним угловым столиком под красным абажуром на длинной штанге увидел фигуру, что подняла руку, обозначая себя.

— Привет, Тань. Это, выходит, тебе, — вручил я оробевшей неожиданно Танюхе семь красных роз.

— Ты вообще не поменялся, Петля. Вы оба всегда дарили красные, и всегда по семь, — проговорила она, не сводя глаз с цветов. Которых ей, надо думать, последние двадцать лет никто не дарил. Ну, кроме меня. Но те были белые. И по две. И на могилку, где под цветочницей никого не было. А рядом одобрительно улыбался с керамической фотокарточки мой давно мёртвый лучший друг.

— На том стоим, Танюш. А где бабуля? — покрутил я головой по сторонам.

— Я за неё, — предсказуемо откликнулась она. Вытирая тыльной стороной ладони непрошенные слёзы.

— Ой, какие красивые! Я вазочку принесу? — спросила подошедшая официантка.

— Да, пожалуйста, — ответили мы с Таней. Хором. И одинаково грустно улыбнулись друг другу, вспомнив, как когда-то бесконечно давно так же синхронно отвечали четыре голоса. Две пары.

— Ну, как там баба Дуня, как котик, здоров ли? — начал я, когда на столе появились салатики.

— Всё в порядке у них. Коша привет тебе передавал, — отозвалась она мне в тон, лёгким голосом.

— Да? До сих пор только матом ругался, а тут вдруг привет? Не приболел ли? — озабоченно уточнил я.

— Он, Миша, бессмертный. Они не болеют, — мило улыбнулась Таня, пододвигая ближе селёдочку под шубой. А я задумался о том, что, пожалуй, не брать машину было вполне здравым решением.

— Любопытно, — тон вышел очень похожим на тот, с каким недавно говорил со Стасом насчёт актуальных веяний в электронной коммерции и финансовых технологиях. — Они?

— Они. Те, кому везёт. Кто трижды семь раз поворачивал Время. Их немного, но есть. Бабуля знает некоторых, кое с кем и связь поддерживает. С некоторыми в карты дуется, с кем-то — в шахматы. По переписке, — неторопливо отвечала Таня, внимательно наблюдая за моей реакцией.

— Старая школа. Я, когда маленьким был, любил в журналах шахматные задачки решать, — кивнул я, делая вид, что согласен и не удивлён ничуть.

— Нравилось? — её лёгкий, простой тон мог бы, наверное, успокаивать. Но как-то пока не выходило.

— Неа. Сложно. Не люблю, когда чего-то не понимаю. Нет, шахматы — вещь, безусловно, полезная. Академически. В жизни бывает, что приходится гораздо быстрее принимать решения. И все эти гамбиты-цугцванги просчитать не хватает времени, — я старался поддерживать её тон. Выходило паршиво. Как говорила Наина Иосифовна, руководитель школьного театрального кружка, «зритель, дети, всегда чувствует наигрыш и фальшь». А я, выходит, был и зрителем, и слушателем, и актёром. И тоже прекрасно чувствовал, что лажаю.

— Ну, главное — результат. Судя по нему, у тебя выходило и выходит гораздо лучше многих других. Ты не голодаешь, не в обносках. Ты… живой, — голос её дрогнул. Но в нём по-прежнему не было фальши.

— Так вышло, Тань. Никогда не думал, что за это придётся оправдываться.

— Прости, Миш. Сама не знаю, чего говорю. Давай лучше к тому, что бабуля передала… Ты почитал?

— Я почитал. И обдумал.

— Кто бы сомневался. Чтоб Петля — да не обдумал? — нерешительно улыбнулась Таня.

— И всё равно очень многого не понял, Тань. Мне тут два дня подряд снилось наше место, между Тьмой и Волгой. А недавно приснилось, как мы коляску с Петькой катим по скверу. Я и Света. Живая, — голос не подвёл. Почти.