Узел (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 23

— Так, давай-ка за нас с вами и за хрен с ними, как Кирюшка говорил, — предложила она, наливая.

Я отказываться и не думал. Я, пожалуй, вообще не думал. Или наоборот, разогнал мысли до такой скорости, что их сочно нужно было останавливать, пока они не развалили мне весь адронный коллайдер. В этом контексте и тост, и напиток оказались очень кстати.

— Баба Дуня говорила, что у тебя могут возникнуть сомнения в том, как предложенные ей в блокноте варианты «бьются» с её образом пламенной революционерки, — начала она. Поняв каким-то тайным женским чутьём, что я уже готов складывать звуковые колебания в слова и даже распознавать их.

— У меня, Тань, очень много сомнений возникало за последнюю неделю, — хрипло выдохнул я. Потому что выбирал, чем бы закусить, да так и не выбрал. — В основном, в собственном умственном и душевном здравии. И до сих пор не отпускают. Но вот в том, что верные ленинцы и ленинки, за сто лет наглядевшиеся всласть на то, к чему всё может прийти даже в не самом плохом из вариантов, способны ослабеть в вере в дело партии, у меня сомнений нет.

Она лишь кивала, пододвинувшись ближе с столу, в такт моим словам.

— Любое самое светлое и доброе начинание можно уделать и опаскудить до полной неузнаваемости. Я буквально вчера имел неудовольствие общаться с гражданами, которых народ избрал служить. А они сами, граждане те, уверены, кажется, в том, что их лично Боженька по недосмотру случайному к кормушке подпустил, и поэтому метут сырое и варёное…

— Баба Дуня просила передать, чтоб насчёт Шкварина ты не переживал. В его отчётах вашего разговора не будет. Ну, в том виде, о чём вы там говорили, я не знаю деталей. Это, она сказала, была частная инициатива, — будто вспомнив, подняла голову Таня.

— Передай спасибо ей. Очень к месту вышла частная инициатива со стороны сотрудника госбезопасности на глазах государственных служащих и будущего народного избранника, — обозначил я поклон. — Что теперь мне с ними, такими заинтересованными, делать — второй день думаем. Но справимся, и не такое видали.

— Ещё велела сказать, чтоб ты любые проблемы, во-первых, не связывал с ней. Ей тебя беречь, холить и лелеять надо, а не трудности тебе создавать. А во-вторых, помни, что если поверишь — этих проблем не станет. И реальности этой тоже. Будет новая. И проблемы в ней, наверняка, тоже будут. Но другие, — кажется, завершила она мысль. И замолчала, глядя на меня с ожиданием.

— Понял, Тань, понял. Ещё девятнадцать попыток осталось. И я обещаю, что всё сделаю, что она скажет, чтобы найти ту нитку, тот вариант, где наши дети будут вместе к поступлению готовиться. А мы с Кирюхой будем вас с ними к морю возить. И домой возвращаться с работы будем с радостью, а не…

— Тише, Миш, тише, — она положила свою ладонь на мою. И я только сейчас заметил, что в сжавшемся правом кулаке оказалась вилка. Теперь загнутая петлёй. Символично.

— Я готов, Танюш. Скажи бабушке, что Петля подбил бабки, написал завещание и готов ехать спать на печке.

— Хорошо, Миша. Спасибо тебе. И за цветы… и вообще. Я по тем временам, когда вы с Кирюшкой домой торопились, очень скучаю. Хоть и приходилось нам со Светкой в перерывах между идиллией вам бульончики-котлетки в горбольницу носить, — она не убирала ладонь. И смотрела мне прямо в глаза. Но говорила точно не со мной.

— Рано благодарить, Тань. Пока рано. Но ты моё слово знаешь. Так что прорвёмся! Выше нос, Та-ню-ха! — фраза про выше нос и прорвёмся была Кирюхина. И произнёс я её имя раздельно, как и он, его тоном. Так, как сам не слышал двадцать с лишним лет.

— Душишь, Петля! — она вздрогнула, как от близкого выстрела, но ответила его же присказкой. И голос был похож.

— На том стоим, Тань. На том стоим.

Она осталась, я вышел первым. Дошёл неспешно по проспекту до Разинской набережной. И пошёл по берегу великой русской реки, вниз по течению. Думая об очень разных вещах. В том числе о том, что возможность двигаться по течению, хоть реки, хоть жизни, хоть Времени, выдаётся не каждому. И о том, что идти против течения — совсем не то же самое, что плеваться против ветра. И что история хранит память в основном именно о тех, кто не боялся двигаться вразрез массам. И Времени.

Стоя, положив локти на бетонный парапет смотровой площадки, я смотрел на льдины. Те, что поменьше, кружились и норовили обогнать крупные, неторопливые. Которые плыли величаво и неспешно. Но поднимали треск и хруст, ломая и сминая края друг другу. Цепляя берег. Разгоняя мелких, не замечая их. Передо мной Тверца впадала в Волгу. И на ней, кажется, ещё стоял лёд. Справа на противоположном берегу высилась колоколенка Свято-Екатерининского монастыря. Слева шумел вдалеке новый мост. Прямо виднелась золотая маковка Успенского собора над зелёным куполом. Подумалось о том, что товарищ прабабушка, преставившаяся в день Успения Пресвятой Богородицы — это тоже символично. Как и кот, которому почти полтысячи лет. Как и эта река, что течёт здесь целую вечность. И пусть на ней ставили плотины, затапливая деревни и посёлки, и пусть её притоки и сама она не раз прокладывала новые русла, извиваясь петлями. Но текла всегда в одном и том же направлении. Хорошо ей.

Философские размышления прервала старая Нокия, не то сердито, не то настоятельно откашлявшись из-за пазухи.

«Gde vsegda 1800» — сообщил экран. Бабушка была лаконична, как эпитафия. Я посмотрел на часы. Таня, наверное, уже успела добраться и доложить, пока я гулял и стоял, проветривая уставший адронный коллайдер. Пожалуй, пора и мне домой.

Вечером следующего дня Рома прикатил меня на кладбище. Подумав, я решил, что это место больше любых других подходило под определение «то, где мы всегда встречались с Авдотьей Романовной».

Дошёл сперва до Кирюхи. Как обычно, оставив на граните открытую «маленькую» под кусочком ржаного. А на соседней светлой цветочнице — две белых розы. Я, как и раньше, знал, что под землёй тут никого нет. Но теперь совершенно точно знал, где именно есть.

Прошёл мимо молчаливых крестов и плит, мимо венков на свежих холмиках. И неторопливо, как раз в районе восемнадцати ноль-нуль, как говорил Иваныч, направился к той части, где, как теперь тоже совершенно был уверен, находилась ещё одна пустая могила.

— Молодой человек! Вы не поможете? — хрипловатый старческий голос, даже, я бы сказал, дряхлый, прозвучавший в кладбищенских сумерках, мог бы и напугать, пожалуй.

Я повернулся на звук. Там стояла высокая сухонькая старушка в каком-то замызганном длинном пуховике и сером платке. Очень похожем на тот, в каком я впервые увидел прабабушку.

— Чем могу быть полезен? — подойдя, уточнил я. Почему-то сбившись на старомодный язык.

— Там, видите ли, ветка упала на оградку. Никак не могу сдвинуть, — расстроенно объяснила она. И приняла предложенный мною локоть, вполне по-дворянски склонив голову, обозначив благодарность. А я смотрел на её следы, что вели с той стороны, от края кладбища. Только в одну сторону вели, сюда.

— А Владимир Ипатьевич там, Ефросинья, виноват, не знаю Вашего отчества? — спокойно сказал Миха Петля. Снова ведя по погосту под руку покойницу. Это становилось уже даже не смешно.

— А ты шустрый мальчик, Миша, — из-под платка полоснул взгляд голубых когда-то, а сейчас почти прозрачных глаз. Я сделал вид, что не заметил. — Дуня говорила, а мы, выходит, зря не верили ей?

Я молчал, продолжая неторопливо шагать по её же следам. Давая понять, что ответа на поставленный вопрос так и не получил.

— И с характером, глянь-ка! И осанка какая, ты посмотри. Дроздовец! А сам на Каппеля похож, Владимира Оскаровича. Только ты волосом потемнее, да ростом он пониже был, — она говорила мирно, легко. Но почему-то казалось, что хриплым рыком скомандовать «К стенке!» ей тоже не составляло особого труда.

— Там, там и Владимир Ипатьевич, и Дунька там. А я Евфросиния Павловна, но ты уж, внучок, бабой Фросей зови, мне так привычнее, — пробурчала она, так и не дождавшись ответа от меня.