Узел (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 37

— И что с того? Отдать всё равно надо, — настаивал собеседник. А сидевшие вокруг него неприятного вида граждане ухмылялись, демонстрируя зубы, плохие свои или хорошие металлические.

— Вот смотри, — начал мой друг, — тебе что-то нужно. Покупать тебе западло, сам сделать ты не можешь, отнять тоже не выходит. Что лучше сделать?

— Ты мне скажи? — стандартно ответил Бур.

— Можно поменяться. Скажи, во что ты ценишь случайно найденный нами на дорожке чемоданчик. И мы договоримся. Или нет, — Кирюха был убедителен вполне. Но мы тогда, видимо, недооценили и содержимое кейса, и Сашу Бура. И переоценили себя.

— Хлебало переодень, ты! — вдруг захрипел один из его людей. Тот, у которого кожи на кистях почти не было видно за синими картинками. — Ты кого тут взялся учить⁈

— А тут кому-то нужен учитель? — вступил и я, тщетно стараясь удержать беседу в положении «на корточках». Не переводить в беготню со стрельбой.

— А ты хрена ли лезешь, парашник? — выкрикнул тот, что сидел ближе ко мне. И тщетность моих усилий стала очевидной. После некоторых слов в определённых кругах принято переходить от вербальных аргументов к невербальным.

Достать ножи и стволы мы им не дали. Просто не успели урки одновременно и встать, и чётки сбросить, и оружие достать. Нам было проще. И терять, кроме чести, было особенно нечего. А её, как папа учил, я привык беречь смолоду. Их было больше, но мы были моложе и лучше подготовлены. Без холодных и огнестрельных козырей у них было мало шансов.

Мы сняли у обрадовавшейся бабульки домик возле «нашего» места и объяснили девчатам, что это просто такой отпуск. По очереди выбирались в Тверь, «понюхать воздух». Еду и прочее закупали в райпо. Сегодня была Кирюхина очередь кататься и узнавать, что происходило в городе. Я не знал, что именно он выяснил. Но точно знал, когда и чем всё закончится. Через четыре с половиной минуты.

Старая белая Ауди-сотка, их ещё «селёдками» звали у нас, стояла на той точке обочины, с какой на схеме места преступления начинался след протектора. По встречной далеко впереди мне показались «ангельские глазки» птицы-«Тройки». И у «сотки» стали медленно открываться задние двери.

Времени оставалось несколько секунд. Или целая бесконечность, если верить бабе Дуне. В этой версии реальности я про старушку ничего не знал. Тому мне, который знал о ней в другой, думать было некогда. Последней оформленной мысль был вопрос: «Что будет с девчонками, если у меня не получится?». А потом в правую ладонь легла рукоять ТТ, настоящего, без сувенирных флажков внутри. Одного из тех двух, что мы взяли с «Бу́ровых» по результатам неудачных переговоров. Тогда Кирюха уверял, что неудачными они вышли только для бандитов. Думать стало поздно.

Левая нога уперлась в неудобную «высокую» панель, вжимая меня в кресло. Правая держалась на педали газа. Руль фиксировало левое колено. На трасологии нам говорили, что любое стекло, особенно автомобильное, может менять направление полёта пули. Но думать по-прежнему было поздно. Салон «девяносто девятой» наполнили разом грохот выстрелов и вонь пороховых газов. Лупил я прямо через лобовое. И до того, как снаружи застрекотал АКС-74У, успел разглядеть в крошеве стекла, как неловко оступился и упал тот, кто вылезал из Ауди слева. А потом руль ударил меня в грудь, и я завалился набок.

Сила удара была невелика. Влетать в багажник стоящей, возможно, на ручнике машины на полном ходу не было толку. Двое стрелков могли выскочить, меня могло замять внутри — слишком много ненужных возможностей. Цель была одна: спасти Кирюху. Задачи было две: сорвать покушение и, по возможности, не сдохнуть. Вторая, как говорила баба Дуня, факультатив. Судя по тому, как стучали пули по застывшей намертво в заднице белой Ауди «девяносто девятой», обе задачи пока были не решены. А потом я почувствовал сильный удар в живот, острую боль — и перестал ощущать боль в ноге, что упиралась до удара слева от руля. И ногу вообще. И правую тоже. Вторая задача имела все шансы остаться нерешённой. Но меня волновала почему-то исключительно первая.

Снаружи раздался звук удара, и сразу за ним — визг и скрип покрышек по асфальту. И одновременно оборвалась стрельба. Мне было больно и тяжело дышать, я не чувствовал ног, но интересовало по-прежнему одно — жив ли Кирюха? Послышался звук сдающей задом машины. Он отличается от движения вперёд, это каждый знает. И крик:

— Петля, жив⁈

Кирилл. Живой. Числа на часах мигнули, равнодушно показывая, что пошла добавочная минута. Добавочная минута к жизни моего лучшего друга. Время, которое показывали его остановившиеся часы, я помнил точно, до секунд.

— Живой, — крикнул я в ответ и закашлялся. Удивившись тому, что с кашлем полетели какие-то красные брызги.

— Ранен⁈ Не шевелись!

Отрылась дверь птицы-«Тройки», откуда тут же завыл-завизжал что-то жутко-могильно-похоронное Дэни Филт, вокалист английской симфоник-блэк-метал группы, которую мы тогда оба уважали. В два прыжка, судя по звукам, друг оказался у водительской двери и дёрнул её на себя, едва не вырвав вместе с петлями. Но вредную машину было не жалко. Даже глупого Петлю было не жалко. Я слишком долго и слишком сильно переживал его потерю, чтобы теперь обращать внимание на мелочи. Вроде потери крови. И себя.

— Миха, вылазь! Ща ментов налетит, а у тебя на машине живого места нет, — начал было он.

— Ноги не ходят, Кирюх, — отозвался я, лёжа головой на пассажирском сиденье. И снова закашлялся. С брызгами и пузырями.

— Сука! Ща, не шевелись, — он отстегнул ремень и начал вынимать меня наружу. А мне не давала покоя ещё какая-то одна мысль, кружившаяся на самой границе ускользавшего сознания. Но вкус собственной крови во рту и то, что ног я не чувствовал совсем, здорово отвлекало.

— Миха, ну как так-то, брат… Что хоть это за черти были? Кого тут… — но тут он оборвал вопрос. И сказал неожиданно строго, — Сунь палец в дырку на груди. А то я хрен тебя до больнички довезти успею.

Я скосил глаза на грудь, где, как пишут в книгах «расползалось, наливаясь кровью, алое пятно». Брехню, выходит, пишут. И не алое, и не расползалось. Просто сплошная вишнёвого цвета поверхность белой футболки, что я еле успел натянуть, заводя машину, иногда становилась более мокрой и блестящей. Из белого оставались только рукава. И спина, наверное. И эта оценочная мысль, критическое вполне мышление, привет от душного Петелина, будто выдернуло из памяти то, что плясало там, на скользкой границе.

Стрелков было трое.

В это время Кирилл вынимал меня из-за руля. И я уже почти был снаружи, когда услышал тот самый киношный звук, с каким отводят рывком затворную раму. Из леса за насыпью. Оттуда, где после будет стоять крест-обелиск. Который вчера гладила живой ладонью мёртвая Таня.

Это вышло исключительно чудом. Очередным. Или внеочередным.

Я изо всех сил оттолкнулся левой рукой от стойки за водительским сиденьем. Друг как раз переносил вес с одной ноги на другую. И пистолет у меня из правой руки не забрал. Мы начали заваливаться на многострадальную дверь за половину мгновения до того, как зазвучали выстрелы. И я успел разглядеть вспышку, в сторону которой и выпустил три последних пули.

Меня рвануло за левое плечо и больно ударило спиной о выгнувшуюся в обратную сторону дверь. Странно, болела почему-то именно ушибленная лопатка, хотя я своими глазами видел, что в плече и груди появились две дыры. Вернее, входных пулевых отверстия, как нас учили. А потом прострелило болью правый локоть, ушибленный о гравий обочины. И стало как-то очень быстро.

Я падаю, потому что Кирюха вскакивает.

Он выпадает из поля зрения. Откуда-то сверху, со стороны Ауди, снова звучит лязг затвора. Неужели тот, слева, оклемался⁈

Следом раздаётся еле различимый щелчок. Наверное, предохранитель? Или переключатель режима огня? Второе, судя по одиночному выстрелу.