Узел (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 48

— Отец Григорий? Что случилось? Вы так странно говорите…

— Не спрашивай сейчас. Мне нужно срочно знать, где нынче такой Батюшин Николай Степаныч. Но не по обычному делу — по военному. Мне открылось… Господь послал видение. Измена в Ставке. Заговор супротив Царя-батюшки и против меня самого. Сегодня ночью меня убьют.

— Господи! Отец Григорий, вы уверены? Может, вам показалось…

— Господу не показалось! Я знаю имена, время знаю поминутно! Знаю, кто предаст Государя в феврале, с чего начнётся всё… — он судорожно вздохнул и потёр лицо свободной ладонью. А потом прикрыл ей раструб и заговорил ещё жарче, хоть и тихо. — Мне нужен человек наш, из военных, кто сможет проверить и действовать. Узнай мне, голубушка, где Батюшин, тот, кто расследовал дело мздоимца генерала Сухомлинова. Он сейчас в Ставке или в Петрограде?

— Я… я не знаю, отец Григорий.

— На минуты счёт, Аннушка, ангел мой! Не успеем — беде быть, лютой, какой сроду не бывало. Ты ведь во все двери вхожа, всех знаешь, всё ведаешь. Кто может про него знать? Дело касается безопасности Престола и армии.

— Может быть, Владимир Николаевич знает? Воейков, комендант Царского села… — она явно была растеряна гораздо сильнее Распутина. И терять ей было наверняка больше, и ограничений всяких светских-дворцовых было не счесть. Но горячий шепот святого старца тревожил, беспокоил и пугал.

— Кому, как не ему, знать! Звони сейчас же, голубушка, это воля Божья. Только узнать бы, где он, Батюшин-то, ничего боле не прошу! В «Вилла Родэ» я, буду новостей ждать тут.

— Хорошо, отец Григорий. Я сейчас же телефонирую, — покорно согласилась трубка.

Старец повесил раструб на рычаг, отодвинул аппарат едва ли не со злобой. Вскочил, подошёл нервно к буфету, выдернул пробку из графина и кинул рядом. Хрустальный многогранник жалобно звякнул и раскололся на две части.

— Ах ты матушки, одно к одному, одно к одному, — зашептал он, наливая в большой бокал любимой мадеры.

Я отошёл от стола и сел на диван, двигаясь, как во сне. Чувствуя на себе пристальный взгляд демонической фигуры отечественной истории. Или хитрого и удачливого проходимца. Но взгляд от этого легче не становился.

— Подведёшь под монастырь, служивый, ох, подведёшь, — отдышавшись, выдохнул он с горечью, глядя на меня из-под спутанных волос.

— Двум смертям не бывать, отец Григорий, — ответил я тихо, безразлично.

— А одной не миновать, верно говоришь. Да уж больно не ко времени-то, денька бы три ещё всего, — он потёр глаза жестом смертельно усталого человека.

— Коли убьют тебя нынче, не станет Папа рассматривать прошение о том, чтоб евреям в городах селиться разрешить. За то, что ты для них сделал, передаст община через Симановича сто тысяч ассигнациями семье твоей на житьё. Тем и спасутся. Потому как Государю и Государыне до них без тебя никакого дела не станет, — так же тускло и монотонно ответил я, не сводя глаз с узора на ковре.

— Ах ты ж матушка-заступница, святая Богородица, это-то откуда⁈. — он зажал рот ладонью, распахнув глаза.

— Не враг я тебе, отец Григорий, и не лгун. Мне душу бы успеть открыть, да чтоб знания, что поведал мне Святой Георгий, сберегли Царя, землю нашу и народ русский, — пожал я плечами, не меняя тона и не сводя глаз с того места на ковре, которое приковало к себе всё внимание. Интересный узор. Петлями и узлами.

Телефон грянул так, что вздрогнули мы оба. Я и забыл, что в этом времени не было мелодий звонков и вибраций семи степеней интенсивности. Звонили так, чтоб услышать можно было с другого конца дома или квартиры, а дома-квартиры сейчас были значительно больше тех, в которых доводилось жить мне.

— Распутин у аппарата! — гаркнул он в медную трубу.

— Отец Григорий, я узнала, — раздалось оттуда. Я тоже узнал голос фрейлины.

— Не томи, голубушка! — взмолился старец.

— По делам службы генерал-майор Батюшин сегодня в Петрограде, завтра отбывает в Ставку. Вечером какое-то заседание у него в Военном министерстве, а остановился он, как и прежде, в «Астории».

— Спасла, ангел мой, как есть спасла! Храни тебя Господь и Пресвятая Богородица, Аннушка, сам буду Бога за тебя молить! — едва не кричал он.

— Только… только умоляю не выдавать меня. Я узнавала именем Государыни императрицы, отец Григорий. Если выяснится, что зря…

— Не думай даже сомневаться, голубушка! С тебя спасение России началось, с тебя, душа моя! — твёрдо уверил он трубку. Которую повесил на рычаг, но сразу же подхватил обратно.

— Красавица, дай мне протопресвитера военного и морского духовенства, отца Георгия Шавельского! Да Распутин это! — свою фамилию он в трубку гаркнул так, что там кто-то, кажется, ахнул. Снова зашуршало.

— Отец Георгий, это Григорий. Мне нужна твоя помощь в деле, касающемся безопасности армии и Государя.

— Слушаю, Григорий Ефимович.

— В Петрограде сейчас генерал Батюшин, тот, кто расследовал дело Сухомлинова. Мне нужно с ним встретиться. Имею достоверные сведения о заговоре супротив царской фамилии. Но он меня не знает и не станет слушать. Ты — духовник армии, твоё слово для него весомо. Позвони ему в «Асторию» и скажи: пусть приедет ко мне. Это дело Божье и государственное.

— Григорий Ефимович… Вы понимаете, что я рискую своим именем? Если это окажется…

— Если сейчас не позвонишь — через месяц не будет ни Государя на престоле, ни армии, ни России! Я Христом Богом молю тебя, отец Георгий! Поверь, то не блажь, не бред и не хитрости какие. Беда под носом.

— Хорошо. Я позвоню. Но, Григорий Ефимович, если вдруг окажется…

— Не окажется, Господь свидетель, истинную правду говорю! Спасибо, отец Георгий. Храни тя Бог.

Распутин налил себе ещё мадеры из графина, выпил залпом. Налил ещё.

— Ты правда умрёшь? Сегодня?

— Правда, — я кивнул. — Так сказал Святой Егорий. Мученику завсегда веры больше, чем простому человеку перехожему, тебе ли не знать.

— Зачем? Зачем ты это делаешь? — он будто бы не заметил намёка.

— За Россию, — я посмотрел в окно. Снег начинался уже когда мы шли сюда, сейчас же валил вовсю. Морская тонула в белом мареве. — За Папу, за Маму, за детей, их и твоих, своих-то Бог не дал. За то, чтобы не было крови. Чтобы жила святая Русь-матушка.

Распутин перекрестился.

— Святой ты. Истинно.

— Вели, отец Григорий, чтоб перо с бумагой подали. Боюсь, как бы не растерять дар-то Егория, больно уж щедро одарил, да всё сплошь ужасами и грязью. Как на войне… — я по-прежнему смотрел на ту самую петлю на ковре, что завивалась в три узла.

— Эй, там! Писчий набор да бумаги поболе! — гаркнул святой старец, распахнув дверь.

Через полчаса, когда исписанных листов на столе стало несколько, дверь открылась. Вошёл среднего роста офицер, возрастом за сорок, с аккуратной бородкой и подвитыми усами. То, что это был не работник ресторана и не случайный человек, прознавший о том, что Распутин здесь, говорили осанка и глаза. А потом он снял шубу и чехол с фуражки, с которого осторожно смахнул воду, стоя в дверях, и стало понятно, что это не просто офицер. А чуть погодя проснулась и память прадеда, подтвердив, что «Виллу Родэ» почтил личным присутствием сам генерал-майор Батюшин. И на то, чтобы узлы связались так, как это было задумано, стало гораздо больше шансов.

Воспоминания Михаила Фаддеева разворачивались иначе, не так, как многослойные голограммы Михи Петли, одна над другой. Это было что-то совершенно другое. Будто сухая и скучная, иногда даже смешная, как ускоренные чёрно-белые киноленты, память, содержавшая абзацы из учебников истории, фильмов и книг, расцветала и оживала, становясь реальной, трёхмерной. Одни участки раскрашивались, вторые меняли положение друг относительно друга, то сходясь ближе, то наоборот раздвигаясь, впуская новые. Картина получалась монументальная.