Узел (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 51

— Он сейчас командует армией…

— А заслуживает командовать фронтом, — кивнул я. И заметил, как контрразведчик ставит какую-то пометку возле фамилии Гурко. Похожую на вензель Николая II и стрелочку вверх.

— Пятое. Румыния. Сейчас румыны разбиты, отступают. Немцы и австрийцы нацелены на Бухарест. Если Бухарест падёт — румыны выйдут из войны, но этого нельзя допустить. Перебросить на румынский фронт подкрепления, хотя бы две дивизии. Удержать Бухарест до весны. Весной Брусилов прорвётся, спасёт румын, ударит в тыл немцам.

Батюшин строчил, не поднимая головы.

— Шестое. Кавказ. Великого князя Николая Николаевича срочно отозвать и арестовать, как заговорщика и шпиона. На командование фронтом лучше прочих подходит генерал Юденич. Он возьмёт Эрзурум, Трапезунд, выйдет к Чёрному морю, вынудив Турцию запросить о мире.

— Арестовать великого князя? — Генерал-майор поднял голову. — Это невозможно. Он дядя Государя. Он…

— Он предатель, — я старался говорить с максимальной убедительностью. — Он хочет свергнуть Государя. У него вскроются связи с англичанами и французами, они обещали и уже оказывают ему поддержку, и Вы сможете это доказать. Он ждёт момента. Если не арестовать сейчас — в феврале он возглавит заговор, в числе первых уговорит Государя отречься. Решит стать регентом, как и хотел, но обманут и его. Потом — хаос, следом за ним — революция.

Николай Степанович молчал, перечитывая написанное.

— Допустим, ты прав, Фаддей. Допустим, всё это правда. Но как убедить в этом Государя? Он не поверит. Он привык видеть в людях лучшее, оправдывать и миловать, а не обвинять и казнить. Он даже перед казнокрадом и предателем Сухомлиновым извинялся в письме. «Благодарю вас сердечно за всю вашу работу и за те силы, которые вы положили на пользу и устройство родной армии.» — с явным осуждением и горечью процитировал Николай Степанович, наверное, то самое письмо. — Государь наш добрый и, увы, слишком мягкий для решительных мер. Он не станет арестовывать родственников, генералов…

— Это уж моя забота, милый мой, — вмешался Распутин. — Я уговорю, я лоб расшибу! Я… — он схватил меня за плечо. — Фаддей, напиши! Своею рукой напиши Папе и Маме. Всё напиши: про расстрел, про детей, про кровь и сожжение. Пусть увидят. Пусть ужаснутся. Тогда поверят.

Я кивнул, двигая ближе бумагу. Порывистым жестом святой старец дёрнулся за чернильницей, но неожиданно смахнул её со стола на пол. Чёрное пятно расползлось на ковре, залив узор, те самые петли и узлы, которые я принял совсем недавно за знак от Времени. Которое, кажется, подавало следующий.

— Я кликну полового, пусть новых чернилов притащит! — вскочил Распутин.

— Нет времени на беготню, отец Григорий. Передай, что осталось там, — удивившим себя самого низким и хриплым голосом даже не попросил, а повелел я. Старец склонился и поднял чернильницу, где ещё оставалось немного. Генерал-майор смотрел на меня пристально, сжав правой рукой подбородок и бороду. Усы его, ухоженные, щёгольские, при этом опустились ниже, застыв под разными углами, как стрелки часов. Время показывало невнимательному Петле, что уходит. Уходит прямо сейчас.

Я посмотрел на шрам на левой кисти. Поднёс руку к лицу. Глубоко вздохнул… и прокусил кожу. Видимо, сосуды после операции срослись как-то по-особому: тёмная кровь потекла густо, ручьём. Я передвинул чернильницу, что едва снова не выронил ахнувший Распутин, и опустил в неё большой палец левой руки. По которому потекло в баночку красное. Красное на чёрном.

«Ваше Императорское Величество, Батюшка-Царь, Папа. Ваше Императорское Величество, Матушка-Царица, Мама. Пишет Вам раб Божий Фаддей, русский солдат и грешник. Господь послал мне видение, страшное и кровавое. Я видел будущее России, если не достанет Вам сил спасти её.».

Я писал, и мир будто плыл перед глазами. Голоса Распутина и Батюшина доносились откуда-то издалека, глухо. Я видел перед собой не бумагу, а подвал Ипатьевского дома. Царскую Семью. Юровского с револьвером.

«Открыл мне Господь Бог, как предают Вас ближние, те, от кого не ждёте Вы удара и змеиной подлости. Генералы, князья, думцы. Рузский, Алексеев, Родзянко. В феврале семнадцатого года, во Пскове, в вагоне поезда, заставляют отречься. Вы плачете, но подписываете бумаги, думая, что спасёте детей. Отрекаетесь за Себя и за Алексея Николаевича в пользу великого князя Михаила Александровича. Но Михаил Александрович тоже отрекается. Династия Романовых на Престоле пресеклась, власть и сила древних царей покинули Русь-матушку.».

Кровь с чернилами на бумаге выглядела странно, страшно. Перо выводило линии, которые будто расходились надвое, и красное шло параллельно чёрному, дублируя, задваивая текст. Делая его вдвое ужаснее.

«Видел я, как везут Вас в Тобольск, мимо дома Вашего Друга, который к тому времени давно оставил Вас, став святым мучеником, первым из бесконечной череды смертей. В которой и Ваши с Их высочествами. Всю Семью под арестом перевезут в Екатеринбург. Император, самодержец Всероссийский, будет колоть дрова, а великие княжны — ходить по воду, как простые девки. Вы, смирив гордыню и веря в честность и порядочность, готовы будете жить, как простолюдины, лишь бы жить. Но предателям и изменникам нет и не может быть веры! Подвал чужого дома. Ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля восемнадцатого года.».

Я старался сделать текст наиболее убедительным. В блокноте Авдотьи Романовны был пример, образец. Но то, что предлагала товарищ генерал-лейтенант, в этой ситуации и в этом окружении было бы слишком прямо, слишком «в лоб». И Николай Степанович, один из отцов российских спецслужб, боюсь, мог узнать некоторые фразы. Не им ли самим использованные в донесениях и докладных записках. Мне нужно было снова решить две задачи: убедить этих двоих, что на бумаге чистая правда и сделать так, чтобы письмо попало к адресатам. И второе: не напугать, не отпугнуть, не отвратить Государя. Шокировать, но заставить поверить. Ошеломить, но убедить. Я читал и писал сценарии многих мероприятий, адаптированных под самые разные эпохи. Аудиторией выступали очень разные люди: банкиры, заводчане, чиновники, воры, чекисты, бандиты, милицейские и военные. Но никогда — особы царской крови.

Я пытался создать образ Николая Второго, собирая все детали из своей и прадедовой памятей. Не так давно мы с родителями, оказывается, смотрели сериал, где его играл известный артист, сын артиста заслуженного и внук народного. И, как по мне, сомнения человека, не готового к тому, что всё вокруг валилось в тартарары, передал очень хорошо. Чувства того, кто был предан близкими, которому ощутимо велико и тяжело было то бремя власти. Отец тогда отказался смотреть, очень его удивила режиссёрская подача образа первого в Кремле Ильича. «Он, Миша, был, может, идеалистом. Может, и тираном, деспотом. Но уж точно не клоуном, штопаный рукав!» — поделился негодованием папа. Член коммунистической партии Советского Союза до последнего дня того самого Союза.

«Показал Господь картины, от каких нет мне с той поры сна. Комендант Юровский будит Вас ночью. Говорит: надо эвакуироваться, белые наступают. Велит спуститься в подвал. Вы спускаетесь, все: Вы, Мама, Алексей Николаевич, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, горничная Демидова, доктор Боткин, лакей Трупп, повар Харитонов. В подвале всего два стула, для Вас и для Алексея Николаевича. Вы с наследником садитесь, остальные стоят. Юровский входит с отрядом, одиннадцать человек с револьверами и винтовками. Юровский читает вслух: 'Николай Александрович, ваши родственники пытались вас спасти. Не вышло. Уральский совет постановил вас расстрелять». Вы поднимаетесь со стула, восклицая: 'Что? Что?«. Юровский стреляет Вам в лицо. Остальные стреляют в Семью. Крики, пороховой дым и кровь на полу и стенах. Алексей Николаевич ещё жив, солдаты добивают его, такого маленького, прикладами. Живы и великие княжны, — драгоценности, зашитые в их корсетах, остановили часть пуль. Их добивают штыками, лежащих. Красное мокрое железо скребёт по булыжному полу.».