Оторва. Книга 8 (СИ) - "Ортензия" - Страница 17

— Ева, — зашипела на меня Наталья Валерьевна. Оглянулась на Владислава Николаевича, но он был так поглощён своим занятием, что не обращал на нас никакого внимания, и потащила меня в комнату, — ты с ума сошла? Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Ты же комсомолка! И такое.

Хотелось ответить, что не то что не понимаю, а даже в смысл текста не могу вникнуть. Историю КПСС не изучала и в революции не участвовала. Вовремя сообразила, что комсомолка Бурундуковая не могла не понимать и наверняка запомнила бы всю речь с одного захода и выступила перед народом под бурное ликование и громкие аплодисменты. Ну так то Бурундуковая.

Я, пока читала небольшой абзац, восемь раз запнулась, и даже если бы мне разрешили подглядывать в шпаргалку, на одном дыхании ни за что не смогла бы осилить, чтобы собрать овации зала. Но для начала решила уточнить, что это вообще такое и возможно ли сделать так, чтобы этот текст доверили кому-нибудь другому, более продвинутому фанатику свихнувшемуся на идеалах советской власти.

— Что значит «другому»? — глаза Натальи Валерьевны пылали гневом, — кому другому?

— А я знаю? — я пожала плечами, — Москва — город большой, в ней что нет активистов, которые с удовольствием полезут на трибуну, чтобы просветить народ новыми лозунгами? Что это вообще такое и что за сроки? Я что, обязана где-то на баррикадах выступить перед бойцами Красной армии, чтобы вдохновить их на внеочередные подвиги?

— Ева?

Я умолкла. Ну действительно, дали бы мне доклад по сельскому хозяйству, я бы рассказала им про долгоносика. Но Наталья Валерьевна сама текст не видела, только глазами пробежала, и то лишь по одному листу, а мне предложила выучить наизусть целых четыре. Как такое вообще возможно сделать?

У меня память хорошая, никогда не жаловалась, но такое переплетение высокопарных фраз, да ещё и тавтология только в первом абзаце! Да у меня желание читать дальше начисто отсутствовало, не то что вызубрить наизусть. Да и память у меня не такая, как у Александра Белова, чтобы страницами запоминать одним взглядом.

— Что, Ева? — спросила я через минуту, учитывая, что Наталья Валерьевна больше ничего не сказала.

— Ты в среду поедешь в Кремль на награждение. Не забыла?

Я кивнула.

— Помню. Но почему я должна произносить речь? Если меня будут чествовать, пусть сами произносят хвалебные дифирамбы. Не самой же распевать оды в свою честь.

Припомнила, что чуть ли не на всех зданиях и заборах висели плакаты: «Слава КПСС». Ну то есть сами себя восхваляли. Возможно, так и было принято в Советском Союзе. И зачем мне тогда читать заковыристый текст, который, я была в этом уверена, не каждый поймёт? Не проще ли раз пять с трибуны сказать: «Слава мне»?

Коротко, доступно, понятно, и пусть хлопают.

— Ева, что ты несёшь? — Наталья Валерьевна начала закипать. — Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?

Я пожала плечами.

— Представляете, Наталья Валерьевна, вот ни разу не была на награждении в Кремле и без понятия, что там происходит.

— И по телевизору не смотрела? Там же прямой эфир. Ты как комсомолка не должна пропускать такие передачи. Разве тебе не интересно знать, за что и кого награждают высокими наградами? Разве вы это не обсуждаете на комсомольских собраниях и не поддерживаете решение партии и народа?

Бздыщ! Здесь ещё и такое было. Люся ничего подобного не рассказывала, а такая активистка, как Гольдман, подобное ни за что не пропустила бы. Ей же лишь бы собрать класс, потрындеть на собрании и галочку поставить в личное дело. Мол, обсудили, одобряем и поддерживаем. Возможно, даже Бурундуковая на них присутствовала. Вот только та Бурундуковая, старого образца.

Видела я пару раз, как награждали наших ребят в Георгиевском зале. Президент поздравил, прикрепил орден и в ответ одна фраза: «Служу России».

В данной истории говорили: «Служу Советскому Союзу». Но даже если сказать словами из будущего, никто не осудит, так как все пятнадцать республик и были когда-то Россией.

Попыталась задать вопрос более завуалированно, чтобы никак не рассекретить себя.

— Нет, Ева, всё совершенно не так, — ответила Наталья Валерьевна, и в глазах появилась некая подозрительность.

— Не смотрела ни разу, — созналась я, да и не было смысла врать, но тут же спросила: — А нигде нельзя посмотреть хотя бы одну запись? Там в комнате телевизор стоит.

В глазах Натальи Валерьевны появилось недоумение. Хорошо хоть злобное выражение стёрлось.

— Чтобы не опростоволоситься на таком важном мероприятии. И почему будут награждать только меня? Что, больше достойных нет? Я думала, собирают кучку и сразу всех скопом. И кто-нибудь из них обязательно счёл бы за честь высказаться с трибуны за всех разом. А я бы тихонько сидела в зале.

— В каком зале? — переспросила Наталья Валерьевна, чем поставила меня в тупик.

Решила не проявлять свою осведомлённость в названиях и простодушно сказала:

— В зрительном.

Ну а как ещё его назвать? Сцена присутствовала, экран. Там и концерты устраивали, и фильмы крутили.

— В каком ещё зрительном зале? Ты что, в кинотеатр идёшь, что ли? — удивлению Натальи Валерьевны не было предела. Впрочем, и моему тоже.

А где тогда происходило награждение? В личном кабинете Леонида Ильича? Так даже он должен был быть огромным, не меньше двух десятков таких квартир, как та, в которой мы находились.

— Я не знаю, в каком это будет кабинете, — решилась всё-таки просветить меня Наталья Валерьевна, — но это не зрительный зал. Там соберутся около пятнадцати-двадцати человек из центрального аппарата ЦК КПСС и сам товарищ Брежнев.

О, как сказала. «И сам товарищ Брежнев». Не просто фамилия, а обязательно подчеркнуть слово «товарищ». Вбито в голову на идейном уровне.

— Генеральный секретарь, председатель президиума Верховного Совета, Леонид Ильич, — продолжила Наталья Валерьевна говорить, с каждой фразой загоняя меня в ступор, — выступит с речью, расскажет всем, кто ты такая, опишет твои подвиги и за что именно принято решение тебя наградить. Кто предложил, как голосовали за это, обычно звучит: «Принято единогласно». Речь небольшая, приблизительно двадцать пять — тридцать минут, но в твоём случае, возможно, продлится несколько дольше. Возможно, кто-то из членов ЦК КПСС выступит в прениях, но не волнуйся, против никто не скажет ни слова. Будут только говорить о добрых делах. Могут спросить, какие комсомольские поручения выполняешь, какие обязательства на себя взяла, какую помощь оказываешь старшим товарищам. Проводишь ли лекции в младших классах с пионерами. Как готовишь их к вступлению в комсомол.

Что отразилось на моём лице в тот момент, я не представляла, но, вероятно, что-то очень нехорошее, потому как Наталья Валерьевна внезапно схватила меня за руку и спросила:

— Ева, что с тобой? Тебе плохо? Ложись немедленно на диван. Через час приедет личный врач Леонида Ильича. Мне сказали, товарищ Брежнев распорядился, узнав, что произошло после посадки самолёта. Он тебя послушает и точно определит, что с тобой. Можешь не сомневаться — это светило в области медицины.

Да я и не сомневалась. А кого ещё подпустят к главе государства? И насчёт прилечь сразу согласилась, потому как даже голова начала кружиться от такой информации. Знала бы заранее, ещё там, в Крыму, ни за что не заставили бы лететь в Москву. Даже под дулом автомата.

— А это светило что, прямо сюда придёт? — уточнила я, так как если бы мне потребовалось куда-то топать, то гори оно всё синим пламенем.

— Сюда, не беспокойся, — Леонид Ильич лично распорядился.

Естественно. А иначе такая личность ни за что не попёрлась бы мотаться по Москве в поисках какой-то Бурундуковой. У него своих дел, небось, по горло. За Генсеком глаз да глаз нужен.

А с другой стороны, читала, что Брежнева закормили таблетками, и от них он и дал дуба. Но точно не помнила.

Эскулап явился ровно в шесть. Глядя на него, никогда бы не подумала, что он обслуживает первого человека государства. Невысокий, тщедушный старичок с бородкой клинышком. В обычном сером невзрачном костюме.