Оторва. Книга 8 (СИ) - "Ортензия" - Страница 46

Я даже изначально не поверила, что мне выпала такая удача, и принялась внимательно прокручивать ходы в уме, восстанавливая их в памяти, когда Викторас вскочил с места, поднял руки и закричал:

— Да-а-а! Фишер — Ларсен. 1971 год.

Оказалось, и он помнил эту игру. Вот только мальчик из Прибалтики никогда не жил в 2019 году и не видел видосики блогера-шахматиста.

— Ну-ну, — сказал Аркадий Яковлевич, — точное совпадение. Увы, Ева, но, как я и сказал, победить Виктораса тебе не удастся.

— Простите мне, Аркадий Яковлевич, мою неосведомлённость, только подскажите, пожалуйста, в каких случаях шахматная партия считается проигранной? — спросила я, улыбаясь.

— Как в каких? — удивлённо переспросил он. — Либо противник сдался, либо был поставлен мат.

— А в нашей ситуации я сдалась или мне был поставлен мат?

— Ева, — снисходительно стал мне объяснять Аркадий Яковлевич, — в этом положении, когда играли два сильнейших шахматиста, Ларсен, он играл за чёрных, проиграл Фишеру. Потому что, как бы ты ни ходила, тебе будет мат через четыре хода. Ты его пока не видишь, а вот я и Викторас…

— Он не Фишер, а я не Ларсен, — я грубо оборвала Аркадия Яковлевича, — и мне мат никто не поставил. У меня было на раздумье восемь с половиной минут, а сейчас осталось четыре. Поэтому я прошу вернуть время на место, и пусть этот недоделанный гроссмейстер сядет за стол, а не скачет как полоумный. Или запишите мне заслуженную победу.

Иннокентий Эдуардович очень вовремя подскочил к столу и поддержал мою сторону, вероятно, в силу того, что в шахматах совершенно не разбирался, но это было как нельзя кстати.

— Хорошо, — согласился Аркадий Яковлевич, — не обращай внимание на время. Покажи свой следующий ход.

Я ещё раз окинула взглядом доску и, вспомнив первый ход и смело отдала ладью под бой.

Когда Викторас сожрал четвёртую фигуру, чувак в кепочке, который изображал судью, расхохотался.

— Решила оттянуть мат, отдавая под бой фигуры? Ну давай, у тебя их осталось только пять.

Они увидели концовку только тогда, когда я подтянула пешку к белому королю и негромко произнесла:

— А что теперь скажете, Аркадий Яковлевич?

И, поднявшись, оглянулась на Люсю, у которой глаза приняли квадратную форму.

— Это невозможно, — Викторас принялся нервно переставлять фигуры на доске, — невозможно победить только пешкой и королём. Она где-то обманула. Ларсен бы тоже нашёл этот вариант.

Я даже не попыталась вмешаться. Зачем? У них были два блокнота с записью ходов, и восстановить всю игру было делом нескольких минут.

В то время как наша команда меня поздравляла, за столом голоса звучали всё громче и громче. Даже кто-то попытался выругаться, но замер на полуслове, сообразив, что вокруг находятся юные комсомольцы.

Я выскользнула из объятий девочек и направилась в палатку. Как ни странно, мало того что в горле пересохло, начала бить странная дрожь. Списав своё состояние на нервы, я подхватила пакет, в котором лежали все причиндалы для приготовления кофе, и двинулась в сторону кухни.

Здесь меня и нашла подружка, радостная и раскрасневшаяся, с миллионом вопросов.

— Отстань, Люся, — попросила я, — у меня и без того голова разболелась от этих шахмат.

— Неудивительно, такую комбинацию разыграть! Ты бы видела, что там творилось после твоего ухода. Три раза зачитывали ходы и искали, в каком месте ты их надула, представляешь? А Аркадий Яковлевич сказал, что обязательно передаст записи ходов в шахматную федерацию СССР. А ещё он сказал, что в этом году осенью будет проходить чемпионат СССР по шахматам, и он обязательно включит тебя в эти списки. А ещё сказал, что такого виртуозного шахматного ума ещё не встречал. Вот.

— Люся, — сказала я.

— Да, — ответила подружка.

— Я тебя очень прошу, заткнись, пожалуйста. У меня от твоих криков голова совсем в чугунную превратилась.

Люся не обиделась. Обхватила меня за шею и поцеловала в щёку.

— Ева, — сказала она, — я тебя люблю. Ты моя самая лучшая подруга.

— Ты моя тоже самая любимая, — сказала я.

— Тогда пошли обратно, — попросила она, — там прапорщик Бубликов рассказывает об оружии. Ты не представляешь, как интересно. Он вчера про автомат Калашникова столько всего интересного сообщил и о самом Калашникове, ну, кто придумал этот автомат. Заслушаешься.

— Люся.

— Ну пожалуйста, — взмолилась подружка, — нам Виталик места занял. Там же весь лагерь собирается.

— Ну идём, — согласилась я, — только оставлю пакет в палатке.

Прапорщик Бубликов стоял около стола, на котором мы с Викторасом играли в шахматы, а вокруг него, усевшись на скамейки, как в кинотеатре, сидел действительно весь лагерь. Во всяком случае, если кто и отсутствовал, то считанные единицы.

— Вон Виталик, машет нам, — показала Люся, и мы пошли в его сторону, лавируя между скамейками.

Бубликов в этот момент держал в руке гранату ярко-оранжевого цвета и громко говорил:

— Это учебная. Чем она отличается от настоящей? Во-первых, цветом. Во-вторых, на ней стоят большие буквы «У» и «Ч», что переводится как «учебная граната». В-третьих, если выдернуть кольцо у настоящей гранаты, раздастся хлопок и пойдёт дымок.

Мы почти добрались до своих мест. Люся уже успела сесть, а я находилась в метре от прапорщика, когда сзади кто-то громко назвал моё имя.

— Женя! — радостно произнесла я, оборачиваясь.

Он стоял у крайних скамеек, шагах в тридцати, и улыбался. Красивый, крепкий. Мой…

Прапорщик Бубликов глянул на меня и сказал:

— Садись уже, Бурундуковая, — поднял гранату над головой, чтобы всем было видно, и выдернул чеку.

Раздался хлопок и пошёл дымок.

— Как так? — произнёс Бубликов, опуская руки. — Как так?

Кажется, я успела оглянуться, увидеть сотни глаз, направленных в нашу сторону. Шагнула к столу и выхватила гранату из рук прапорщика, который продолжал с удивлением спрашивать: «Как так?»

Где-то в голове промелькнуло, что у меня всего лишь четыре секунды, поэтому рывком опустилась на колени и, прижав гранату к животу, легла на неё. Вытянула руки вдоль тела, чтобы исключить любой выброс осколков, и закрыла глаза.

И всё замерло. Только моё сердце громко стучало, словно куранты, отсчитывая последние мгновения до взрыва.

Тик-так, тик-так…

Эпилог

Прошло три недели…

Алексей Головастин уже минут десять стоял на остановке, ожидая, когда из-за поворота появится автобус. Весь погружённый в свои мысли, он не сразу заметил синий «Жигулёнок», остановившийся на противоположной стороне улицы.

И только когда водитель повторно назвал его фамилию, Алексей встрепенулся.

— Зиновьев, Вадим! — радостно воскликнул он и, перейдя через дорогу, спросил: — А ты куда в такую рань?

— В Симферополь, — ответил Вадим. — А ты?

— Вот же чёрт, тебя сам Бог послал. Тёщу еду встречать.

— Ну так запрыгивай, — кивнул Вадим.

— А ты чего по форме? — спросил Алексей, когда автомобиль тронулся с места.

— Да задолбали проверками, словно я вообще имею к этому какое-то отношение. Подожди, а я тебя вроде как давно не видел.

— Так в отпуске был, — ответил Алексей. — Дочке четыре года уже, а деда с бабой не видела ни разу. Ездили к моим предкам в Новосиб. Не успели вернуться — телеграмма от тёщи. Хочет неделю у нас погостить. А что за проверки?

— А, так ты ничего не знаешь, — ответил Вадим. — Так у нас тут два залёта по полной. И как положено — с жертвами.

— Ого, ну давай колись, а то я ни сном ни духом. Ты первый, кого встретил после отпуска. Что случилось?

— Так слёт был, военно-патриотический, ты же застал, когда к нему подготовка началась.

— Ну да, помню. Суматоха ещё та, порадовался, что майор отпуск подписал ещё за две недели и свалил по-тихому.

— Повезло. А там сначала бензовоз на двадцать тонн взорвался, едва комсомольцев-добровольцев не покрошило. Но считай, отделались лёгким испугом. Три мента попали под раздачу, и надо же, именно те трое, которые в прошлом годе капитана Ермашова под убийство пытались подвести, помнишь ведь эту историю?